Бакунин — вот кто по-настоящему предан борьбе! Ни поражения, ни болезни, ни старость, ни даже отречение друзей не останавливают его. Вечный бой! Вечное желание риска, опасности, бури... Досадно, что между ними годы, что не встретились они раньше, что время неумолимо разрушает здоровье этого великого Бунтовщика. С ним можно было бы творить дела. Не ныть, не прозябать, не чадить дымком в кулуарах, а бороться, сражаться, побеждать или умирать.
Ну, а что же пока? Пока что, volens-nolens, как говорит Успенский, будут сказки, точнее — окропленные живой водой художественности политические трактаты. «Правда и кривда», «Из огня да в полымя»... Они продолжают идеи «Мудрицы Наумовны», идеи «Капитала». События будут развертываться в России, Англии, в некоторых других землях, потому что всюду господствует неправда, всюду кривда и зло являются постоянными спутниками людского бытия. Пора наконец понять, что хозяином земли и всех ее недр является народ, что богатства должны принадлежать тому, кто их создает. Над трудящимися не волен стоять никто, тем более отнимающий у него содеянное. Труд — источник радости, счастья, морального удовлетворения. Для этого ему надлежит быть артельным, коллективным, где бы каждый выполнял работу по возможности, а получал по потребности.
Достигнуть этого мирным, законным путем невозможно. Цари, попы, помещики и капиталисты никогда добровольно не расстанутся со своими богатствами, не отрекутся от власти, — поэтому все надо добывать силой, оружием, революционным путем. Народ всегда готов к борьбе, в нем постоянно накапливается стихийная сила. Надо только организовать, направить эту силу в нужное русло. В этом первейшая обязанность революционера. Он — искра, брошенная в стог соломы, от которого запылает все поле...
Скоро, скоро проснется люд, и горе тогда тиранам!
Кравчинского радостно встречают на заседаниях секции Интернационала, которые проходят каждую субботу, сам Лефрансе, председатель ее, предлагает ему вступить в их ряды; несмотря на острую дискуссию, развернувшуюся между ними, Лавров по-прежнему ценит его и приглашает участвовать в журнале, его статей ждут в «Работнике»... Но Сергей не торопится. По его мнению, всякое членство связывает волю, сковывает инициативу, а революционер должен быть свободным, независимым как в действиях, так и в мыслях. Пламенные речи Шалена, одного из активнейших деятелей Коммуны и затем французской эмиграции, остаются только речами и все более убеждают Кравчинского в безрезультатности такой деятельности. Ораторы, как он заметил, повторяются, варьируют свои мысли, но чего-то нового, значительного и свежего в их выступлениях нет, кое-кто из ораторов любуется своим красноречием, позирует, особенно если в зале присутствуют дамы...
И все же ситуация настолько сложна, групп и группок так много, что быть равнодушным к их спорам, расхождениям, в основе которых лежат часто и принципиальные вопросы, по крайней мере не умно. Кравчинский выступает, отстаивает, как ему кажется, единственно верные мысли. Его выслушивают, иногда поддерживают, а далее — ни шагу. Да и сам Сергей понимает: все они, в том числе и он, обречены на безделье. Что такое эмиграция, он убедился на собственном опыте. Основать журнал не смогли, добиться чего-либо, на что он так надеялся в герцеговинской кампании, не удалось.
А отечество ждет. Там битва, хотя и скрытая, но самая настоящая битва. Там гибнут, там мучаются в тюрьмах и на каторге товарищи, их надо освобождать, надо спасать.
IX
В Петербурге назревали серьезные события. Вот-вот должны были состояться судебные процессы над участниками хождения в народ. Аресты начались еще несколько лет назад, продолжались они и сейчас; за решеткой оказались сотни людей, преимущественно молодежь. Немало арестованных без суда и следствия отправлены в ссылку, многие погибли, а томившиеся в тюрьмах ждали суда и приговора.
По возвращении в Петербург Кравчинский поселился у врача Ореста Эдуардовича Веймара, проживающего в центре, на Невском, в большом собственном доме, многие комнаты которого пустовали. Еще в начале народнического движения Веймар сблизился с революционно настроенной молодежью, всячески помогал ей. Личность его, как знакомого императрицы, была неприкосновенна. Царица в знак глубокой благодарности за совместную работу в лазаретах во время войны с Турцией подарила ему украшенный драгоценностями свой портрет.
Кравчинский встречался с Веймаром и ранее, в начале хождения в народ, но тогда настоящей дружбы между ними не установилось. Тем не менее сейчас они искренне обрадовались друг другу.