Но все вышло иначе.
В один прекрасный день Кравчинский с досадой прочитал в газетах о добровольной отставке Палена с поста министра юстиции. Покушение: на него уже теряло всякий смысл, теперь нужно было выбирать другого, не менее жестокого палача.
Из Киева получена шифровка о выезде Стефановича и Дейча в Петербург. Беглецы вот-вот должны были появиться в столице. Кравчинский попросил товарища, которому поручалась встреча прибывающих на вокзале, привести Стефановича к нему на квартиру. Поезд приходил в десять утра, стало быть, соображал Сергей, пока гость переоденется с дороги и примет меры предосторожности, пройдет какое-то время. Однако день уже на исходе, наступает вечер, а Стефановича нет. Сергей начал волноваться. Он не мог читать — в голову назойливо лезла мысль о возможном аресте друга.
Поздно вечером вышел на улицу. Над Петербургом легким покрывалом висели белые сумерки. Закат и восход, казалось, слились воедино, образуя какую-то общую симфонию красоты; бледно-розовые, ультрамариновые, серо-голубые краски переливались, менялись, смешивались до каких-то фантастических отсветов... Как он любил когда-то эту пору! Любил блуждать поздними вечерами где-нибудь на окраине, в Лесном, или здесь, возле Летнего сада, любил иногда взять лодку и грести, грести, по Неве... Смотреть, как в таинственном, колдовском тумане громоздятся дома, строения, Адмиралтейский шпиль, прокалывающий насквозь прозрачное небо... Как в сказке.
Совсем ведь недавно, лет пять назад, они, юнкера, только вступали в жизнь. А он уже был участником событий, чреватых опасностями. Они уже тогда легли на его плечи! «Однако с чего это я ударился в воспоминания? — поймал себя на мысли Сергей. — Не от безделья ли? Товарища нет, может быть, он арестован, а я... как некая курсистка». Мимо него прошел, внимательно приглядываясь, какой-то тип, на противоположной стороне бульвара серым призраком возник околоточный... «Лучше уйти, — подумал Кравчинский. — Поздние прохожие, да еще одинокие, привлекают внимание. Пристанет, а потом доказывай, кто ты и что».
Кравчинский возвратился домой. Сон пропал, словно его унесло ветром. Прилег на кушетке, закинув руки за голову, и мысли — одна стремительнее другой — закружились в воображении. Вспоминалось давно прошедшее, наплывало сущее, сквозь страшное смутное прорывалось волнующе радостное, светлое... Припомнились встречи — здесь же, в Петербурге, когда учился в Михайловском артиллерийском, а потом, разочаровавшись в карьере военного, — в Лесном институте; Дудергофское озеро под Красным Селом, Выборгская сторона, Пески, Летний сад... Тайные сходки, пламенные речи... Стычки с полицией... Первые, писанные от руки листовки... Запрещенные книги... И первые порывы посвятить себя борьбе за правду, за новые, светлые, лучшие дни...
Давно написанные строки возникли в памяти удивительно четко. Сергей редко возвращался к ним, мало кому — и тогда, и позднее — говорил, что пишет стихи, но они вдруг пришли, вспомнились. Стихотворение, кажется, так и называлось «Желание». Желание возвеличить поверженный кумир, возродить идеалы великих людей, идеалы декабристов, Чернышевского, Шевченко...
Святая наивность! Как он это себе представлял?! «Могучим словом» и «песней смыть всю пошлость света»?..
Каким же он был простодушным!
Кстати, куда затерялась эта тетрадь со стихами, кому он ее передал, когда уходил в народ — по деревням Тверщины?
...А Стефановича все нет. Неужели, вырвавшись из одних лап, попал в новые? Нет и товарища, который должен был встретить его на вокзале. Сергей подошел к окну. Только ночь — белая, сказочная ночь... «Вовремя ушел в отставку Пален, — мелькнула мысль. — А то бы ему несдобровать... Теперь — Мезенцев, шеф жандармов. Жаль, что столько усилий напрасно потрачено на того. Все придется начинать сызнова... Хотя бы кто-нибудь возвратился из Харькова... А Плеханов и Малиновская правы — одному на такое дело идти безрассудно».