Вошла встревоженная Коленкина.
— Видела Голубя, — сказала она, поздоровавшись. — Дела плохи.
Все насторожились.
— В знак протеста против издевательств, — рассказывала Мария, — петропавловцы объявили голодовку. Уже несколько дней они ничего не едят, начальство же не принимает никаких мер.
Установилось молчание. Вдруг его нарушил суровый голос:
— Завтра генерал Мезенцев ответит за все.
Все обернулись — Кравчинский сидел бледный, глаза его горели.
— Завтра, — повторил твердо и встал. — Прощайте, друзья. — Он так и сказал: «Прощайте», хотя не думалось ему ни о смерти, ни о своем спасении — он весь был занят одним: отомстить!
Никто не пытался отговаривать его, все понимали: час настал. Каждый мысленно пожелал ему удачи.
...Но и на следующий день все повторилось. Он прошел мимо Мезенцева, а Мезенцев — мимо него. Разница была разве лишь в том, что полковник Макаров, сопровождающий Мезенцева, бросил более пристальный взгляд на изысканно одетого молодого человека... Да еще, может быть, в том, что кроме полковника с Мезенцевым был какой-то тип в штатском. О нападении не могло быть речи — террорист был бы схвачен при первой же попытке поднять руку на палача... Акция провалилась бы, а этого и в мыслях нельзя было допускать — генерал от жандармерии, палач Мезенцев должен понести заслуженную кару во что бы то ни стало. Никаких случайностей, никаких промахов!
Очередная неудача вызвала очередной приступ неудовлетворенности, внутреннего недовольства, самобичевания. В душу просачивался яд неверия. Сергей отгонял это чувство, но напрасно. «Правду говорят, — размышлял он, — познай самого себя — и ты познаешь мир. Как сложна человеческая натура! Живешь, что-то делаешь, любишь, страдаешь и даже не догадываешься, каков ты... Как ты ничтожен, бессилен... Думал: подойду и прикончу. Все казалось взвешенным, никаких сомнений, колебаний, тем более страха... А на деле... Оказывается, в тебе еще сидит кто-то другой, он начинает нашептывать, вселять в твою душу совсем противоположное...»
Как же ему теперь встречаться с товарищами, смотреть им в глаза? Горячился, рвался... Играл в решительность! Кто же после этого поверит в твою непоколебимость? В твои призывы?
Сергей или действительно заболел, или только казался больным, во всяком случае, настроение у него было отвратительным... А тем временем июль был на исходе, прошло более двух месяцев с тех пор, как он, Кравчинский, в Петербурге. Более двух месяцев! И ничего существенного. Одни только встречи, разговоры да благие намерения.
Что же делать?
Поблескивает кинжал, отдает холодом. Руки сжимают рукоятку и, ослабев, опускаются... Что? Что? Что?.. Пойти одному вот так, ничего никому не сказав? Броситься и казнить палача?.. Иначе сколько это может продолжаться? Плеханов, видимо, ликует... А те, называющие их, революционистов, трусами, пишущие о них всякие небылицы... Ведь это им на руку.
Попробовать одному?
Придется. Придется. И без промедления. Тебя ждут, ты словно преграда на пути, а пойдешь, и за тобою пойдут другие... Иди. Сейчас твоя очередь умереть или победить.
И он снова выходил «на Мезенцева», но тот вдруг куда-то исчез. Позднее стало известно: его превосходительство «пожаловали» в Москву. Итак, снова ждать...
XX
Неожиданно приехал Лопатин. Кравчинский узнал об этом от Станюковича, туда же пришел и Герман.
— Странно — мы с вами всегда встречаемся почти неожиданно, хотя и ходим по одним дорогам, — сказал, поздоровавшись, Лопатин.
— Одними, но почему-то не вместе, — ответил Кравчинский.
— В чем же причина? Вы над этим задумывались?
— Правду говоря, нет, — признался Сергей. — При встречах — хотя их у нас было не так много — мы всегда торопимся, а чтобы ковырнуть друг друга, посмотреть, что там внутри, не случалось... Кажется, один только раз.
— Впрочем, не так и много требуется, чтоб ковырнуть, — заметил Лопатин.
— Смотря как. Можно со смыслом, а можно и просто... В Женеве мы с вами имели возможность насмотреться и вдоволь наслушаться разных пустых споров.
— Мещанство разъедает нашу эмиграцию, я согласен с вами, — продолжал Герман.
— Наш общий друг Лавров, пожалуй, правильно сделал, изолировавшись. В Лондоне значительно спокойнее. Кстати, вы, кажется, входите в состав редакции «Вперед!»?
— Нет, не вхожу, — решительно заявил Лопатин. — И как раз потому, что наш общий друг, как вы сказали, многоуважаемый Петр Лаврович изолировался не только от женевцев...
— Странно...
— По-лавровски выходит, видите ли, что степень участия интеллигенции в революции определит прежде всего сама жизнь. Но ведь жизнь сама по себе не может определить роль кого-либо в общественном процессе.