— В этом я с вами согласен, Герман Александрович, — сказал Кравчинский. — Не понимаю одного: как такая деятельная, активная натура, как вы, может стоять за эволюционный процесс развития общества?
Лопатин снял очки, близоруко прищурился, протер стекла, посмотрел на свет и нацепил их снова.
— Сегодня мы, кажется, копнем друг друга поглубже, — улыбнулся. — Во-первых, я никогда и нигде не отстаивал эволюционный путь развития общества, во-вторых, что такое, по-вашему, революция?.. Нет, нет, вы ответьте: что такое ре-во-лю-ция? — Он любил подчеркивать слова интонационно. — Революция не вообще, не абстрактно, а социальная революция в теперешних условиях? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Я знаю вашу точку зрения, уважаемый. Мое отрицание заговоров и покушений — вот что вам не нравится, что вы считаете эволюцией.
— Хотя бы и так, — сказал Сергей. — Я сторонник этих методов борьбы, всячески их поддерживаю. Не отрицаю категорически и значения теории.
— Хвала всевышнему! Хорошо и то, что не отрицаете. Что же дают заговоры, покушения, бомбы, выстрелы? Какова от них польза?
— Вы меня удивляете, Герман Александрович. Вы, сидевший в казематах, в Сибири, преодолевший на лодке тысячеверстное расстояние по Ангаре, чтобы освободить Чернышевского... Удивляюсь вашему вопросу. Что дают выстрелы, взрывы!.. Да если б каждый из них был точным, от скольких деспотов избавилось бы человечество!
— А сколько гибнет после каждого удачного и неудачного выстрела? Какие ответные репрессии это вызывает? Сколько молодых прекрасных жизней обрывается? Над этим вы и ваши сообщники задумались?
— Думали, — коротко ответил Кравчинский. — И не только ваше сердце кровоточит, жалеет молодые жизни. Но если не стреляем мы, революционисты, это делают никому не известные Веры Засулич, это делают простые мужики, убивающие своих угнетателей, сжигающие их имения... Вы слышали, сколько поднялось их на призыв Стефановича? Тысячи! Призыв обманчивый, царистский, но и в него поверили.
Неудачи собственного покушения напрягли его нервы настолько, что Сергей едва сдерживался. Он непрестанно теребил свою бородку, стремительно ходил по комнате. И как-то неловко чувствовал себя из-за этого — можно считать — спора, в котором, однако, была и какая-то отдушина, по которой хлынули накопленные за все эти дни возбуждение, нервная напряженность и раздумья.
— Жизнь не может протекать одним спокойненьким руслом, — продолжал Кравчинский, — это водоворот, а водоворот немыслим без вихрей, бурунов, взрывов. Вы, кажется, влюблены в химию, знаете, что такое катализатор. Такие события, как пугачевщина, битва парижских пролетариев, походы Гарибальди или, наконец, выстрел Веры Засулич, и есть катализаторы общественной жизни, ускоряющие процесс ее развития.
— Катализатор, мой дорогой друг, при реакции количественно не изменяется, а после каждого такого выступления гибнут сотни, тысячи людей, которые могли бы стать учеными, поэтами или просто обыкновенными тружениками. Вот чего вы не учитываете. Без овладения определенными политическими идеями всякое стихийное движение является несостоятельным, оно обречено на провал. Это прекрасно подтверждают приведенные вами же примеры из истории.
— Борьба есть борьба.
— Разумеется. Однако смотря во имя чего идет бой и приносятся жертвы. Хорошо, — вдруг приблизился, повернулся лицом к нему Лопатин, — вы считаете, что Россия подготовлена к социалистической революции? Россия с ее нынешним экономическим развитием, общественным укладом?..
Кравчинский молчал.
— Вы четко видите ее будущее? — продолжал Герман. — Можете определить пути, которыми она пойдет дальше?
— Правду говоря, — в раздумье сказал Сергей, — недостаточно четко...
— Странно, — развел руками Лопатин. — Как же вы в таком случае...
— Для того, чтобы завтра жить, — прервал его Сергей, — мне не нужно сегодня ломать голову над тем, какой ногой я завтра ступлю и вообще как ступать. Это решается само собой. Народ свалит ненавистный эксплуататорский строй, народ же и решит, как ему поступать и жить дальше. Все в его руках. И никакое сегодняшнее наше агитаторство не принесет столько пользы, сколько даст убийство деспота. Убрать одного, второго, третьего, а четвертый вынужден будет задуматься.
— Вы неисправимый бакунист, Сергей, — сказал Лопатин, — мне жаль и вас, и ваших усилий.
— Зачем жалеть о том, чем мы не располагаем?
— Русское революционное движение разгромлено, — продолжал Лопатин. — И вместо того, чтобы взяться за пополнение поредевших рядов, вы идете на новый риск, на еще больший провал.