— Мы будем пополнять эти ряды не словами, а делом, личным примером, — мягко возразил Кравчинский. — Делом прежде всего. Пусть все видят, на что мы способны, кого мы защищаем, и пусть либо примыкают к нам, либо идут прочь своей дорогой.
— Это хорошо, даже похвально, что вы так убеждены в правоте своего дела. Но жаль, жаль...
Вошел Станюкович, отлучавшийся по делам, пригласил обедать. «Интересно, что бы он сказал, узнав о моем решении убить Мезенцева? — мысленно продолжал спор Кравчинский. — Вероятно, принял бы все меры, чтобы предотвратить акцию. Наверняка...»
Мезенцева не было немногим более недели, и Сергей как будто успокоился. Видимо, определенное влияние оказала на него и беседа с Лопатиным. Не то чтобы он отрекся от своего замысла, просто появилось время еще и еще подумать, взвесить. Но чем больше раздумывал, убежденность в собственной правоте брала верх. Агитаторство, пропаганда — это хорошо, но без пули и бомбы настоящего дела не выйдет, не получится. Тиранов надо уничтожать — всех, сколько бы их ни существовало, ни рождалось, ни сменялось. Это самое впечатляющее — и для них, палачей, и для народа. Массы любят отвагу, действие, риск... Это прекрасно понимали Бакунин и Гарибальди... Странно, что этого сторонится Лопатин. Да и Плеханов... Понятно, террор не самоцель, не панацея от всех бед. Здесь нужно единство слова и дела. Надо брать и этим, и тем...
Размышления ни к чему новому не приводили, и, устав от них, Кравчинский искал какого-нибудь иного занятия. Не хотелось встречаться ни со своими постоянными по «княжескому» виду собеседниками, ни с товарищами — они непременно будут продолжать те же разговоры, давать советы, чего он терпеть не может.
Вот по ком он действительно соскучился, это по Фанни. Они давно не виделись, пожалуй, несколько дней. Как же он мог допустить такое?! Ведь она приходила к нему не ради обычного дела, она любит... Это Лопатин отвлек его внимание... И еще неудачи... Даже перед нею, Фанни, неловко: столько разговоров, порывов, а Мезенцев до сих пор цел и невредим... к Личкусам Сергей приехал взволнованный.
— Что-то случилось? — с тревогой в голосе спросила Фанни.
— К сожалению, ничего.
— Ты так взволнован.
— Приехал Лопатин — я о нем тебе говорил, помнишь? — и этот отговаривает. Мало того, что я ничего не сделал, не совершил, но появились уже адвокаты, защитники... Лопатин, Плеханов... Да и Морозов недалеко от них ушел.
— Николай за тебя пойдет в огонь и воду. Напрасно ты так, Сергей.
— Знаю, но, видишь ли, сейчас и он против.
— Сейчас, возможно, и не время...
Он вскинул на нее не весьма приязненный взгляд, и Фанни умолкла.
— Будет так, как решено, — твердо сказал, — чего бы это мне ни стоило.
Небольшая, скромно меблированная — девичья — комната сплошь залита солнцем. Солнце уже вышло из зенита, лучи его льются в окна. Саша, сестра, ушла, мать хлопочет по хозяйству, и они могут свободно говорить обо всем. Сергею не сидится, весь он какой-то взвихренный, вздыбленный, часто забывается в каких-то своих размышлениях, но, встретившись взглядом с большими глазами девушки, сдерживается, добреет.
— А если... — не решается сказать Фанни, — если случится непоправимое... что тогда, Сережа?
— Я не хуже и не лучше других, — уклонился от прямого ответа.
— А что будет со мною, ты над этим думал?
— Думал, милая, думал, — обнял ее, легкую, трепетную, нежную, — только знаешь что — пуля, которая меня поразит, еще не отлита.
— Тебе шутки, а я, Сергей, ты это знаешь... я не переживу... — Глаза ее покраснели, голос задрожал.
— Ну вот, — развел руками Кравчинский, — этого только сейчас не хватало. Не терплю, не выношу слез. Зачем хоронить раньше времени? Еще ничего не произошло, ничего нет страшного, а ты... Эх, ты! — Он взял ее кудрявую голову, прижал к груди.
— Сергей, — вдруг оживилась она, — пойдем прогуляемся.
— Хорошо, одевайся. Надо немного рассеяться. Пожалуй, поедем за город.
Фанни начала прихорашиваться, как вдруг в комнату не вошла — влетела Саша, в руках держала газету.
— Вот, читайте! — сказала, задыхаясь от быстрой ходьбы.
Сергей интуитивно почувствовал беду, схватил газету, пробежал глазами информацию — остановил взгляд на хронике. Набранные петитом строки извещали: «Ковальский и его товарищи, студенты Новороссийского университета, оказавшие при аресте вооруженное сопротивление жандармам и за это приговоренные военным судом к смертной казни, вчера повешены. Войска с музыкой прошли по их могилам...»
Он пробежал извещение раз и еще раз, зачем-то посмотрел название газеты, еще раз взглянул на хронику и заторопился.