— Счастливо. До встречи, — ответил кучер.
Экипаж двинулся дальше, а двое сошедших затерялись в рыночной многолюдной толпе. Впрочем, они вскоре появились на другой улице.
— Меня подташнивает, Сашуня, — отозвался тот, который благодарил кучера. — Попить бы чего-нибудь.
Они подошли к киоску, выпили по стакану искристой зельтерской и быстро зашагали дальше.
— А знаешь, я, кажется, не угодил в сердце, — продолжал тот же. — Удар пришелся ниже. Зато я повернул кинжал, и, можно считать, часы палача сочтены.
— Судя по всему — да, — отозвался собеседник. — Теперь надо скрыться, переждать...
— Более всего мне сейчас хочется отдохнуть. Все так гадко, отвратительно...
— Говори тише.
— Уверен, сейчас об этом весь Петербург говорит.
— Наверняка.
На мосту через Мойку, к которому они подошли, чтобы перейти на ту сторону, стояла полиция. Присматривались к каждому прохожему. Встречаться с полицейскими сейчас было небезопасно, тем более что в их саквояже окровавленный кинжал.
— Воспользуемся моим проверенным способом — переплывем на лодке.
Петербург. Набережная реки Мойки.
Они спустились к реке, окликнули лодочника и через несколько минут переправились. По набережной, как всегда, сновали люди, в саду толпились мещане, о чем-то живо разговаривали. Проходя мимо, друзья услышали: «Жив еще».
— Слышал, Александр?
— Да, но вряд ли...
Все же тревога проникала в сердце, холодила его. А вдруг рана не смертельна? Что тогда?
Тревога улеглась лишь после того, как пришли вечерние газеты, извещавшие о кончине Мезенцева...
— Слава богу. Свершилось. Палач получил по заслугам.
...Чувство успеха, сознание свершенного, огромный политический резонанс не могли, однако, заглушить в Сергее странного чувства разочарования.
Он убил человека! Как это дико, отвратительно! Неужели действительно Плеханов и другие, отрицающие террор как метод революционной борьбы, правы? Может быть, погнался он за иллюзорным успехом, за ненужной славой?
Оставшись один — с Баранниковым они решили разойтись для безопасности в разные стороны, — Сергей добрался до своей новой конспиративной квартиры, закрылся, прилег на диван. В его воображении вставали один за другим эпизоды только что свершившегося. Вот он встречается с Мезенцевым, вот уже рядом... Искривленное страхом лицо обер-жандарма, кровь... Он видел много крови — в Герцеговине, где ежедневно умирали от ран товарищи по оружию, в Беневенто, — но эта почему-то особенно поражала. «Неужели каждый, кому приходится убивать, претерпевает такие мучения совести? — думал Сергей. — Тяжело чувствовать себя убийцей... Это непоправимое зло, которое причиняет человек человеку... Оправдание в том, что это палач, убийца десятков, сотен людей, чьи голоса взывают о мести. И все равно даже месть должна быть человечна...» В нем боролись два субъекта, два известных и вместе с тем неизвестных, друг друга исключающих начала, и, не будучи в силах сочетать их, примирить, Кравчинский махнул рукой, вышел на улицу.
У подъезда стояла Фанни.
— Ты что здесь делаешь? — с удивлением спросил ее.
Девушка смутилась, ее щеки покрылись густым румянцем.
— Я все знаю, Сергей, — проговорила тихо. — Он умер. Тебя везде разыскивают. Надо скрыться.
— И это все, что ты хотела сказать мне?
Она покачала головой, опустила глаза.
— Я пришла с Сашей... охранять тебя...
Сергей рассмеялся, обнял девушку.
— Спасибо, милая. Как же вы думали меня охранять?
Взглянула на него повлажневшими глазами.
— Предупредили бы тебя об опасности.
— Постой, а где же Саша?
— Вон там, на углу, — кивнула Фанни.
— Хорошая моя, — снова обнял девушку, — спасибо. Только не надо так волноваться...
— А я не от этого, — сказала она, взмахнув влажными длинными ресницами.
Смотрел на нее, вбирая наполненный тревогой взгляд, запах волос и весь ее милый облик, и чувствовал какую-то неосознанную душевную облегченность, нежность — откуда она вдруг появилась? Как никогда ему хотелось сейчас быть рядом с нею, с этим родным и таким встревоженным существом, смотреть и смотреть в его светлые два озерка, отражающих и беспокойство, и разочарование, и нерешительность...
— Пойдем отсюда, — взял девушку за руку.
— Я боюсь за тебя.
— Не надо. Вряд ли кто-нибудь успел запомнить меня в лицо. Да и переоделся я, видишь.
— И все же не следует так ходить, Сережа. — Она локтем прижала к себе его руку, и Сергей почувствовал, как новое, едва сдерживаемое чувство нахлынуло на него. Хотелось обнять девушку и целовать, целовать ее без конца... Но на них смотрели, их видели, и он только крепче сжимал ее руку.