— Лучше поедем, — сказала Фанни, — уже вечер, и тебя, вероятно, ждут.
У Малиновской — удивительно — не было почти никого. Видимо, товарищи, опасаясь визита полиции, решили какое-то время переждать. Александра, ее подруга Мария и незнакомая Сергею смуглая девушка встретили его с чрезвычайной радостью. Никто не называл виновника этой радости, получалось, что восхищались кем-то другим, далеким, совсем не причастным к собравшимся в этой всегда уютной комнате.
— Молодчина!
— Главное теперь — укрыться, не даться им в руки.
Сергей молчал.
— Сергей, — обратилась к нему Мария Коленкина, — а знаете, кто у нас сегодня в гостях? — перевела взгляд на смуглолицую девушку. — Познакомьтесь, это Ольга Любатович.
Кравчинский быстро повернулся и встретился взглядом с гостьей. Так вот она какая, Любатович. Красавица!
— Я знаю вас. Заочно, — сказал Сергей.
Девушка смутилась.
— Я тоже заочно знаю вас, еще по Москве, — проговорила она, — хотя, Сергей Михайлович, ваше имя и в Сибири знают.
— Как же вам удалось бежать? — спросил Сергей, радуясь тому, что представился случай переключить внимание и свое и других на иное.
— Надзиратель, жандарм, — продолжала Любатович, — требовал, чтобы мы ежедневно приходили к нему отмечаться, задерживал почту, не отдавал посылок. Я несколько раз угрожала ему, что покончу жизнь самоубийством, утоплюсь. И еще много писала, во все инстанции, требовала освобождения. В конце концов добилась своего.
Ольга Любатович
Вошли Александр Михайлович и Ольга Натансон. Ольга, маленькая, черная, бросилась обнимать Кравчинского, в глазах ее горело восхищение, а Михайлов, как всегда, был спокоен и уравновешен, с постоянной обаятельной улыбкой на лице. Он подошел и молча долго жал Сергею руку.
Широкое, круглое лицо Михайлова сияло, потом он серьезно обратился к Марии:
— А почему у вас не тот сигнал на окне? Занавески сейчас должны быть раздвинуты, вот так. — Он подошел, поправил занавески. — Забыли? Увлеклись? Рано, рано... Пусть уж Саша, — кивнул на Малиновскую, — не следит за этим, она часто отлучается на дачу, а вы обязаны... обязаны. Особенно теперь.
Он говорил без тени недовольства или упрека, даже чуть ли не с безразличием, однако все понимали, что это не просто слова, не придирки, что за этим внешним спокойствием стоит тревога, забота о безопасности товарищей — дело, которое он добровольно взял на себя.
— Вечно ты, Александр, с претензиями, — полушутя бросила Малиновская и, не ожидая ответа, добавила: — Такое событие, а мы как на похоронах. Девчата! Идемте со мной.
Она вышла, за нею девушки, а через минуту вернулись и начали расставлять на столе тарелки с ветчиной и с копченой рыбой, бутылки с пивом.
— Садитесь к столу, — пригласила Малиновская. — Пусть наши враги сегодня печалятся, а мы будем веселиться.
— Верно, — поддержал Сергей и первым направился к столу.
Он любил эти экспромтом возникавшие вечеринки, которые друзья изредка себе позволяли. Иногда вечеринками маскировали собрания, на которых никогда не забывалось об опасности, дамокловым мечом висевшей над ними, и на которых каждый в любую минуту был готов защищаться сам и защитить своих товарищей.
Впервые за все эти дни Кравчинский был доволен собой. Среди товарищей, в разговорах, будто развеивалось, уходило навязчивое чувство, возникшее после убийства Мезенцева. Сергей твердо верил в свою правоту, в действенность отстаиваемого им метода борьбы. Он сознавал, что поступил так, как подсказывали ему убеждения, как требовала жизнь. Пусть что хотят думают противники террора, — в этих актах он видит целесообразность и очевидную пользу для революционного движения. Это в конце концов оценят и поймут все — и присутствующие здесь, и те, которых нет, кроме разве Плеханова. Плеханов — единственный, кто активно отвергает террор. Во всяком случае, здесь, в Петербурге. В Женеве террор отрицал бы еще и Драгоманов...
— Ты снова задумался, — шепнула Фанни. — Не надо, милый.
Коснулся ее горячей руки и почувствовал, как она легонечко сжала его пальцы.
— Ведь все хорошо, — слышался ее тихий голос, чувствовалось, как она обнимает его всей своей душой.
...Имеет ли он на это право? Можно ли во время, когда царизм залил отечество горем, предаваться личным чувствам? Не святотатство ли это?.. Несколько лет назад в Москве, у Олимпиады, он встретил Таню Лебедеву, она ему понравилась... Это было лет пять назад... Она тоже потянулась к нему... Но тогда все личное строго отодвигалось, о нем не могло быть и речи. Они подавили чувства в себе — так требовали условия борьбы, обстоятельства, писаные и неписаные уставы их организации. Пять лет. Где она, Таня? Осуждена, сослана... Между ними Герцеговина, Швейцария, Беневенто... Между ними опасности, мучения, много смертей... Как это давно и как недавно, совсем недавно...