Вошел Баранников, не успел он поздороваться — влетела Эпштейн, за нею Адриан. Значит, все целы, все на свободе. А палач погиб. Как этому не радоваться?! То, что на улицах останавливают прохожих, присматриваются, чуть ли не обыскивают, — пусть! Как ни старается полиция, как ни бесится, а дело сделано, палач наказан. И так должно быть всегда, потому что будущее не за паленами, мезенцевыми или романовыми, а за ними, за всеми, кто сегодня угнетен, но завтра будет свободным.
Им завладело какое-то приподнятое чувство от сознания того, что он в безопасности, последнего, правда, Сергей никогда по-настоящему не ценил.
Кравчинский встречал друзей, что, несмотря на далеко не ранний час, все прибывали и прибывали. Он радовался прежде всего сегодняшней удаче, готовности своих побратимов к подвигу, радовался будущему, которое яснее вырисовывалось и не казалось уже столь отдаленным.
XXII
Все же необходимо было скрываться. Жандармы бесились оттого, что «убийца» до сих пор разгуливал на свободе, — ходили слухи, что он здесь в Петербурге, никуда не выезжал. И полиция изо дня в день усиливала поиски, охотилась за ним. Каждого подозрительного проверяли, прочесывали квартал за кварталом, дом за домом. Родственники покойного объявили награду тому, кто выследит или выдаст убийцу. Анализ донесений и фактов привел Третье отделение к выводу, что покушение осуществил, во всяком случае причастен к нему, не кто иной, как Кравчинский. О его отъезде из Швейцарии уже давно сообщали заграничные агенты.
Итак — Кравчинский. Выше среднего роста, с буйной шевелюрой... Большая голова, массивный лоб, выразительные черты лица. Слегка сутуловат. Живет нелегально, имея чужой «вид на жительство».
Эти приметы были распространены между всеми тайными агентами, жандармами и полицейскими. Попали они и в руки друзей Сергея. Товарищи настаивали на немедленной эмиграции, на худой конец — длительном карантине, то есть почти полной изоляции от внешнего мира. От эмиграции Кравчинский отказался наотрез, согласившись, однако, уйти в глубокое подполье. С квартирой на Петербургской стороне он распрощался на следующий же день после акции, сказав хозяевам, что выезжает по делам, а в связи с этим распрощался и с княжеским титулом. Итак, он, глубокий подпольщик, не имеет права ни общаться с друзьями, ни выходить на улицы. Тоска страшнейшая! Однако... если его схватят, весь эффект от акции уменьшится или даже сойдет на нет.
Несколько дней Кравчинский живет у Личкусов — они с Фанни объяснились в присутствии родителей и получили благословение.
На третий или четвертый день сюда неожиданно заявился Дворник. Его приход не предвещал ничего приятного, во всяком случае для Кравчинского.
— За квартирой следят, — сообщил Александр. — Тебе необходимо сменить место.
— Ты всегда преувеличиваешь, Саша, — мягко ответил Сергей.
— Немедля, — тем же тоном продолжал Дворник. — Я пришел помочь тебе перебраться.
— Прямо сейчас, днем? — удивился Сергей. — На глазах у шпиков?
— Не сейчас, а сию минуту, — ответил Александр. И добавил: — Шпики пусть тебя не волнуют, их я беру на себя.
Александр был решителен, кому-нибудь можно было бы и возразить, но ему, Дворнику, нет. Если уж он говорил об опасности, — значит, она была, если советовал или требовал сменить конспиративную квартиру, — в этом возникала абсолютная необходимость. Ему верили, на него полагались больше, чем на себя. О его находчивости ходили анекдоты. Рассказывали, что для того, чтобы «познакомиться» с тайными агентами, Александр снял квартиру против дома начальника полиции и по целым дням следил за всеми, кто входил туда и выходил оттуда. Таким образом, многих шпиков он знал в лицо.
Поражало в Александре и его знание Петербурга, улиц, переулков, проходных дворов, что в конспиративном деле имело немаловажное значение.
— Куда пойдем? — спросил Сергей уже во дворе.
— Безопаснее всего сейчас у Буцефала, — ответил Дворник.
Сергей остановился и в изумлении уставился на товарища. Идти к Буцефалу означало отдавать себя добровольно в руки полиции. Человек, которого они, конспираторы, за трусость и чрезмерную осмотрительность прозвали именем коня Александра Македонского, животного, будто бы боявшегося собственной тени. Этому человеку повсюду виделась опасность, и первейшей своей обязанностью он считал — кстати и некстати — принимать строжайшие меры предосторожности.