— Почему мне? Почему не тебе, не Морозову, не Ольге?
— Именно тебе, — повторил Александр. — К сожалению, Сергей, тебе. Ты сам знаешь, почему.
— Особой опасности, то есть большей, чем была до сих пор, не вижу, — ответил Кравчинский, — а поэтому все остаются на своих постах. Организация не разгромлена, ей лишь нанесен удар. Придется каждому работать за троих.
XXVI
Выход первого номера «Земли и воли» вызвал бешенство в официальных кругах. Говорили, что царь, когда ему доложили об этом, побагровел, затрясся от злости, вызвал Дрентельна и Зурова и хорошенько намылил им шеи. Оба будто бы дали обещание, даже поклялись, что не успокоятся, пока не найдут типографию.
Значит, Бух держится, радовался Кравчинский, полиции не удалось вырвать у него адреса типографии. Надо бы узнать, арестовали его как знакомого Малиновской или как связного типографии. А в общем, главное, что Василий держится, — иначе уже нагрянули и разгромили бы печатню.
А друзья решительно настаивают на эмиграции. Временной, конечно.
Шли туманным Петербургом, дул ветер, в лицо била неприятная, холодная морось, под ногами глухо чавкала грязь. Морозов — впереди, он — в нескольких десятках шагов позади. Так безопаснее: схватят одного — другой будет иметь возможность бежать. К тому же, меняясь местами, можно убедиться, преследуют ли товарища.
На перекрестке Невского и Садовой улицы, где постоянно дежурили тайные агенты, Сергей вдруг заметил, как на Николая, сосредоточившегося во время перехода лужи, мчится лошадь. Еще мгновенье — и, казалось, впряженный в бричку жеребец налетит, собьет Морозова, втопчет в грязь. Кравчинский в страхе прикрыл глаза, успев, однако, заметить, как Николай в последний момент сделал огромный прыжок вперед.
Послышался визг, крики в толпе, публика бросилась в стороны, испуганная лошадь, шарахнувшись от Морозова, влетела на тротуар и кого-то сбила.
Кравчинский подбежал к Николаю.
— Тебя ушибло?
— Нет, нет... Все благополучно, — успокоил его Николай. — Чуть, кажется, оглоблей задело.
— Могло быть и хуже, — послышалось рядом. — Вам повезло, молодой человек. — Возле них стоял высокий полнолицый господин. — Разъездились, баре проклятые!
Сергей уже готов был поддержать незнакомца, но Николай шепнул ему:
— Шпик! Тот самый.
Они ускорили шаг, вышли на Михайловскую площадь.
Морозов оглянулся.
— Идет, — сказал с тревогой. — Надо бежать, Сергей.
— Далеко?
— Шагах в ста.
— На конку, — решительно сказал Кравчинский. — За угол, к остановке.
Свернули за угол, побежали. Вдруг Сергей поскользнулся, и в этот момент кинжал, с которым он не расставался в последние дни, выпал из-за пояса и со звоном ударился о камни. Сергей нагнулся за ним, водворил на место. А конка ушла.
— В Саперный переулок, — сказал Сергей, — оттуда дворами проберемся к городскому рынку.
Они юркнули в ближайший подъезд, вскоре очутились на другой улице, взяли пролетку и поехали к Клеменцу, на заседание редакционной группы, где должны были обсуждать план второго номера «Земли и воли».
Выслушав друзей, Клеменц сказал:
— Сергей, дела плохи. Охотятся за тобой и за типографией. Ты для них как нож в сердце. Лучше всего тебе скрыться, исчезнуть на месяц-два.
— Да ведь только дело наладили — и снова бежать?
— Того, что ты сделал, достаточно. Временно надо отступить.
— А газета, журнал?
— Можно писать ведь и оттуда.
— Нет и нет. Я уже вдоволь хлебнул эмиграции, — не сдавался Сергей. — Вношу предложение приступить к обсуждению следующего номера.
— Если тебя схватят, — убеждал Клеменц, — значение твоей акции будет равняться нулю. Это ты можешь понять?
— Уверен, что никто, даже полковник Макаров, меня не узнает. А в случае ареста никаких доказательств у них нет.
— А тебе известно, — Дмитрий ставил последний козырь, — известно, что при аресте у Трощанского нашли счет за содержание в тетерсале Варвара? Полиция не пропустила этого фактора — поехали и убедились, что это и есть та самая лошадь, на которой бежал убийца Мезенцева.
— Это еще не доказательство, — сказал после паузы Кравчинский. Однако нахмурился.
— До сих пор, Сергей, тебе везло, — настаивал Клеменц, — но не думай, что так будет всегда.
— Я ему уже говорил, — заметил Морозов. — Эмиграция сейчас была бы самым лучшим выходом. Ведь и там ты найдешь себе дело.
— Я хочу оставаться и работать здесь, — четко произнес Кравчинский. — Здесь.
— То есть до ареста?
Установилось гнетущее молчание.
— Вижу, тебя убедить невозможно, — сказал наконец Дмитрий. — Сделаем по-другому: пусть решат товарищи. Дисциплина одинакова для всех. Как решит большинство, так и будет.