– Нан! – неожиданно ответила Лида, прервав на время череду беззвучных «паш-пашенек». – Точнее, «нган», но при правильном произношении «г» проглатывается.
– Не-е, – удовлетворенно протянул Петрович. – «Тычася»! Сам слышал, на той неделе, в Столешниковом. Так и говорит: «тычася рублей»… Так вот, приедет такой вьетнамец с кинокамерой в нашу деревню и спросит: «А отчего это у вашего свинопаса ног больше, чем у его подшефных? » И что ему ответишь? Что мать того свинопаса всю жизнь на ликеро-водочном нормировщицей проработала? Что отец его в Тоцких лагерях полгода «вспышку слева» отрабатывал? Или там шахты ракетные прочищал? А? То-то же, нечего ответить! Вот и вспомнили тогда про запасной стадион. Собрали всех уродов по всей стране и погрузили в поезд с решетками. А дальше просто: три витка по спирали – и на месте. Тот же 101-й километр, только не вдаль, а вглубь.
– А что потом? – спросил Игорек.
– А что потом? По первому времени, конечно, о них заботились, люди всеж-таки, хотя и не вполне… Еду им присылали каждый месяц, электричеством снабжали. А потом дорогой наш товарищ генеральный секретарь упокоился с миром, а новому, видно, не доложили насчет подземных жителей. А потом и вовсе не до них стало. Один только раз об уродцах вспомнили, да и то… Не забрали их из-под земли, а наоборот, пополнение прислали. Это уже после Чернобыля было…
Петрович тяжело вздохнул и продолжил уже другим, извиняющимся тоном:
– Нельзя было тогда допустить… Только-только Россия до мирового уровня поднялась, уверенно встала на путь… чего-то там, реформ, что ли? А тут такое! Нет, никак нельзя было тогда мутантов наверху оставлять. Вот и свезли их вниз, по известному уже, накх, адресу. Об этой партии уж точно никто не заботился. Перевели, так сказать, на самоокупаемость. Вот так… – Петрович еще раз вздохнул. – А больше я про это дело ничего толком не слышал. Так, слухи разные, но их я повторять не буду, врать не хочу. Говорили только, – он понизил голос до таинственного, – будто иногда по пятницам… особливо, если тринадцатое число… да чтоб еще полнолуние при том… – и неожиданно снова повысил. – О, гляди-ка, кажись, герой наш проснулся!
И как он догадался? Вроде тихо лежал.
Я с облегчением освободился от орденоносной накидки. Дышать стало легче. В разбитые окна задувал ветер и носился по вагону со скоростью километров шестьдесят в час. Горячий, конечно, но лучше уж такая вентиляция, чем томиться, исходя потом, в закупоренном аквариуме.
Когда глаза привыкли к свету, я осмотрелся.
Наши были в сборе. Никто не потерялся во время давешней потасовки. Никто, насколько я мог видеть, серьезно не пострадал. У Игорька даже прическа не испортилась. Он улыбался мне широко и открыто, как фотографу. Похоже, обиды, пусть на время, забыты. Или отложены… Лида смотрела на меня сверху вниз, поскольку именно на ее уютных коленях покоилась в данный момент моя голова. Легкие потеки туши под глазами, казалось, лишь подчеркивали их красоту. Признаюсь, я бы не отказался каждый день просыпаться в таком положении… Петрович был не только без пиджака, но и без привычных очков. Выглядел, в целом, орлом и смотрел, что называется, по-боевому. В серых глазах вспыхивали и не гасли искорки. Жжет взгляд сталь глаз, как сказал бы какой-нибудь Вознесенский. И добавил бы что-нибудь на экспорт, вроде: steel glass. Воротник рубашки Петровича был испачкан в крови, но я сомневался, что кровь его собственная. Слишком уж странным был ее цвет: почти оранжевый… Только Ларин выглядел побитым, да и то скорее в психологическом смысле, чем, например, ногами. Ничего, это дело поправимое, какие его годы… Он сидел в отдалении и старательно не смотрел в мою сторону.
Себя я, разумеется, видеть не мог и не сильно из-за этого расстраивался. Если мой внешний вид хотя бы на четверть соответствовал самочувствию, то мне следовало извиниться за него перед окружающими.
Новых пассажиров в вагоне также не было. И это радовало. С некоторых пор я начал ценить тесные компании.
– Выспался, победитель чудовищ? А мы тебя пиджачком прикрыли, накх, чтоб свет в глаза не мешал…
– Как ты? – одними губами спросил я у Лиды, пытаясь рассмотреть свое отражение в ее глазах.
Да, поскольку эти глаза лгать не могут по определению, выгляжу я паршиво. И левый глаз, и губа, и нос, кажется. Хорошо хоть зубы в полном составе… Но уверенности нет, и я быстро проверяю языком. Ура, на месте, все двадцать восемь. Мудрости пока маловато. Было бы больше – давно бы сидел дома.
– Я в порядке, – длинные ресницы опустились и вновь поднялись, подтверждая. – Только это чудовище… Ну, тот урод, который… Он меня… – зрачки заметались в замкнутом контуре глаз.
– Что? – я мгновенно напрягся. – Что он тебя?
– Укусил! Больно так… Хочешь посмотреть? Долгий выдох облегчения.
– Спрашиваешь… Конечно, хочу!
– Сейчас… Ты мне, между прочим, ногу отлежал. Смотри!
Не без сожаления я поднялся выше. Тело, да простят мне филологи, отчаянно взныло. – Видишь, какие? – Лида чуть приподняла край платья и обнажила фрагмент бедра, на котором четко выделялись следы чудовищного укуса. Такими зубами и по таким ногам! Нет, я не оправдывал бедного мутанта, но хотя бы мог его понять.
И не я один.
– Да-а, – нарочито бодрым голосом сказал Ларин. – Будь я на его месте, я бы… – и замолчал, как выключился, напоровшись на мой взгляд.
Петрович успокаивающе коснулся моей руки. Потом перехватил ее двумя пальцами за запястье так, будто собирается пощупать пульс.
– Почти минуту спал, – констатировал он. – По нынешним временам получается порядочно.