Но вот и она – подходит к окну, чтобы взглянуть во двор, тускло освещенная фонарем. Красота и слабость человеческой самки. Я не знаю, как поддержать ее, как сообщить, что человек с гордым профилем, с обугленными крыльями-ветками, которого она так любила когда-то, жив. Я хочу рассказать ей, как его схватили, куда увезли – и что двое суток назад он точно был жив.
Но она не слышит. Я знаю, мой голос для нее – лишь бессмысленное бормотанье, гули-гули.
В комнате сумятица, поспешные сборы.
Я вижу молодого самца. Он приезжал к чернокрылому, я помню. Можно ли ему доверять? Я чувствую, что он претендует на самку – но сейчас, когда для всех нас наступила тьма, это уже не имеет значения.
У моего человека-дрозда так мало друзей среди представителей его вида, что надеяться больше не на кого. Я вынужден вступить в контакт с этими недокрылками. Общий план спасения человека может придумать и осуществить только человек. Организовать спасение на земле. Птица понадобится в воздухе. Мы должны объединиться.
Я пытаюсь привлечь их внимание: стучу клювом по стеклу (неприятный, холодный звук), шаркаю лапами, царапаю когтями жесть. Ну же, откройте окно! Не слышат.
Я сижу на карнизе и смотрю на глупых человеческих подлётков. Они мечутся по комнате и двигают губами. Они расстроены и не спариваются. Ладно.
Внезапно в комнате гаснет свет. Падаю вниз. Окна квартиры выходят во двор, как и подъезд, из которого появляются подлётки. Несмотря на душную ночь, самка одета во что-то плотное, защищающее от ветра; на груди ее зоб небольшого рюкзака, отливающего медью. У самца горб огромного куля на спине; на груди тоже матерчатый зоб, в руках бумажный пакет, от которого слабо пахнет вчерашним хлебом. Надеюсь, он с зернышками.
Куль с вещами загружается в багажник. Свой рюкзак и пакет с едой парень ставит на заднее сиденье мобиля (успеваю неслышно просочиться внутрь); обходит корпус, распахивает перед самкой переднюю дверь.
И, пока они оба забираются в мобиль, я складываю крылья между полураскрытым пакетом и прохладной, выкатившейся из него бутылкой. Мы срываемся резко. Я чувствую: силы судьбы (так люди называют точные события) непреодолимо влекут нас. Девушка тихо смеется, теплый ветер то разглаживает, то сминает, то взбивает светлое полотно, которым затянута дыра наверху.
Мы летим, шоссе свободно, и я отстукиваю ритм по корочке багета, не раскрывая клюва и забыв подхватывать высекаемые крошки, и внутри меня все ускоряется:
то ли лето летало
то ли тело летально
то ли трут и растрата
то ли литература
то ли почерк предела
то ли всё запретили
то ли сытость рептилий
то ли жать до упора
то ли лети влеченье
то ли звука значенье
то ли сырости порох
то ли шрам то ли шорох
Я счастлив. Я почти понимаю, что со мной происходит. Я не могу никому это объяснить, я не могу повторить. Сейчас я даже немного похож на дроздового человека, которого так хочу сохранить. Я сейчас почти человеческий поэт, я поймал что-то на этом прекрасном и проклятом русском (слишком долго я живу рядом с его носителями). Об этом не знает никто, кроме бесконечного космоса. Это значит: об этом знает всё. Космос всё это слышал; странные звуки, смутные смыслы возникли из него и обратно ушли к нему. Ночь жирна. Мы летим все быстрей и быстрей, мы покидаем маленький городок, и я прошу лишь одного: только бы при выезде в поля нас не остановила сирена патруля.
Но по логике непреодолимой судьбы именно в это мгновенье из тьмы возникает мобиль со светящимися буквами «МВД» вместо шашечек, и сомлевшая было девушка вскрикивает, а парень, навалившись грудью на руль, жмет что есть силы. Плечи его так напряжены, что, кажется, он сейчас треснет и мутирует в кого-то иного. Самка кричит сквозь шум хлопающей на ветру тряпки:
– Дарт, ненавидь их сильней, ненавидь их – и мы оторвемся!
– Пропадите вы пропадом, суки!
– Пропадите пропадом, – тоненько вторит девушка.