– Еще, – настаивает она.
– Ты правда хочешь? У меня очень мало было за все эти месяцы. И все корявое.
– Ну и что.
Но кроме этой корявости и этого перочинного, ржавого отчаянья мне нечего предложить ни Инге, ни сумраку, ни полям. Поэтому я, готовясь к голосовому прыжку, сначала шепчу: «Не взыщи» – и потом решаюсь:
– а лаковая горечь сентябрю
как рыжий тренч как небеса в конверте
пойдет
я так спокойно говорю
что вы не верьте
когда из замысла фиалки под землей
кроты сольют сиреневую брагу
кто был никем
тот снова станет тлей
что ест бумагу
кто был бумагой тот как гутенберг
со стивом джобсом вдаль пойдет аллеей
кто был листвой
тот примет бурый снег
что ни белей не будет
ни алее
– Ну ты даешь, – а она и вправду восхищена. – И тренч… Так вот почему ты просил его надеть.
Голубь сидит передо мной, у лобового стекла, и слушает, склонив аккуратную голову набок и внимательно глядя оранжевым глазом. Мобиль летит.
Деревня
1. Собака
Я вышла из конуры, чтобы пройтись и подумать о чем-то, не связанном с выживанием. Да, я была все еще голодна (дачники не спешили съезжаться, а две пожилые женщины, остающиеся здесь на зиму, давно уже не держали кур и питались корнеплодами со своих огородов и консервами, о банки которых было слишком легко поранить морду). Но мне не хотелось думать о таких обыденных вещах. Хотелось думать о небе. Ночью это было проще: запахи становились прохладны, ненавязчивы и не сбивали меня; звезды деликатно напоминали о бесконечности космоса, и в их присутствии мне казалось смешным беспокоиться о завтрашнем дне и тем более о сегодняшнем. А луна волновала – как загадочный собеседник, которого силишься понять, но всего лишь чувствуешь.
Я смотрю на луну. Ее форма, ее затемнения и линии напоминают мне округлое человеческое лицо с плавными чертами.
Я знаю, что это не лицо – это лицо-тело, это все сразу. Луна прекрасна своей цельностью.
Она магнетизирует меня. Она знает что-то такое, что мне пока недоступно. Мне хотелось бы поговорить с ней. Ах, если бы только она могла мне рассказать о том, куда уходит радость и как дышат камни. И почему у меня кружится голова, когда я смотрю на звезды – так, что мне приходится сразу ложиться мордой на лапы и прижиматься к земле. Что такое смерть для нее, для далекой луны? Существует ли она для нее, как для нас, глупых и голодных до мяса жизни? Милая Луна, что такое жизнь? Что такое ваша жизнь? Кто вы на самом деле? И на что похожи ваши мысли, если наши кажутся костью, веткой, пушинкой одуванчика?
– Уууважаемая лууна, – начинаю я робко, как всегда. – Вы ууудивительны.
– Ну что вы, – мне показалось, что светящиеся «веки» ее прикрылись на мгновенье, и линии, похожие на губы, шевельнулись.
– Вы так ууудалены от нас. Но я верю, что вы чууутки. Что вы мууудры.
Мягкий свет, исходивший от нее, обволок мою морду, и мне казалось, что это теплые ладони незнакомой хозяйки гладят меня по лбу. И они пахнут вербеной и лимонным мылом (откуда я знаю этот запах?).
– Вы смотрите мягко на нашу глуупую суууету. Друужба с вами… ууукрасила бы мое уууединение. Вы разрешите мне побыть с вами? Только до ууутра?
Не знаю, действительно ли она качнулась – или это головокруженье снова заставило меня лечь и обнять все, что было подо мной: проселочную дорогу и подорожник, дрок и клевер, росу и крошечных жуков, спящих за сомкнутыми лепестками, прибитую сыростью пыль и пыльцу…
И вдруг (это было наяву или в стеклянном сне) я услышала голос луны, и он был таким светящимся, прохладным и белым, таким естественным, что я даже не удивилась:
– я
слишком я
устаю от этого
хочу быть они оно он и ты
я
не могу остановиться
проглатывая деревья собак тебя
трансцендентное фонари удивленье цветы
воображения
но все отрыгивается
буферная зона