Голубя там нет!
– Ну и что!
– Сейчас… как там…
ты говорил
что у нас с тобою нет будущего
ел мой рот и говорил
что у нас нет будущего
подбородок
свежевала твоя щетина
да у нас нет будущего
мы были как зяблик и зимородок
и у нас нет будущего
как бесконечно тянулась меж пальцев твоих
моя прядь
но у нас нет будущего
я прошу тебя будь таким странным и впредь
а у нас нет будущего
прядь которую ты поправлял и глядел
на свечение лба
с такой кротостью силы.
а у нас нет будущего
говорил ты все верно не суть а судьба
да у нас нет будущего
как близко
был безумный твой глаз с темнотой до белка
нет у нас нет будущего
как ты прав эти наносекунды века
а у нас нет будущего
глупо у нас нет прошлого
дико у нас нет будущего
ни у кого нет будущего
будущее фейк
Я молчал. Я сидел тихо и думал о ее словах. Мы летели так быстро, что огни фонарей сливались в сплошную горящую линию.
– Будущего у нас нет, это правда, – вдруг с силой произнес Дарт. – Но не об этом надо беспокоиться. А о том, как по-настоящему прожить настоящее. Надо броситься в него очертя голову. Мы, люди, как будто мнемся, рассчитываем что-то… мы как будто не полностью в нем. Не то, что вы, птицы.
А ведь больше у нас ничего и нет.
Решимость
1. Дарт
Со свистом мы пролетели маленький пригород и въехали на окраину гигантского полиса.
Это город наших стремлений, драм, любовей, разрывов, смертей. Здесь жили и умерли мои родители. Здесь были и сплыли мои товарищи. Здесь, в дурацкой тюрьме, сидит тот, кто понимает все о наших занятиях и невозможности наших надежд. Тот, кого все мы называли Метафизиком, великий поэт.
Он увел у меня Ингу. И даже сейчас, сидя в тюрьме, он, он владеет ее сознанием – не я.
Ну и что. Это моя жизнь. Это мой город, и я привык к его остроте, к его осколкам, к его углам. Я люблю его – и это значит, что люблю слишком многое. Я внимателен к своему городу. И мне это широко, мне больно, мне очень остро. И – выносимо. Я могу вынести всю остроту творящегося в этом городе, потому что слишком, слишком жив. У меня столько сил, столько ярости, столько любви и решимости! Нет, не понимания. Не ума.
Но сейчас мне кажется, что, если понадобится, я пойму и угадаю всё.
Я не знаю, что нас ждет. Но чувствую в себе какую-то сжатую пружину с упрямой стрелкой. Еще немного – и я превращусь в вектор. Я готов действовать. Мое тело пронизывают токи действия. Я с трудом сдерживаю нетерпение – напор пружины. Мне нужно снизить скорость.
Голубь тих. Мне кажется, он задремал.
Я выравниваю дыхание. Мы сворачиваем с шоссе в тесный переулок. Здесь, в этом микрорайончике, скрыт многоэтажками двор моего детства – с маленькой хоккейной площадкой, со старыми качелями и поржавелой горкой, которую иногда подкрашивают. Я нечасто приезжаю сюда. Мы с братом переехали в другой район еще при жизни родителей. В нашем панельном доме поселились какие-то братки. Но в соседнем до сих пор со своей старенькой мамой живет Макс, в двухкомнатной квартире с захламленным балконом, на котором еще можно узнать обломки наших лыж. Я знаю Макса с наших двух или трех.
Мы ходили в один детский сад, территория которого начиналась тут же, за сетчатым забором. Помню, летом за верандой росла земляника, а осенью воспитатели заставляли нас собирать на участках грибы. Они сами сортировали их: что-то налево (себе, в ведро), что-то направо (в мусорный контейнер – ведь мы не смогли бы отличить бледной поганки от сыроежки). Нас с Максом все это мало интересовало. Шестилетние, мы работали машинально. У нас был свой особый мир. Нас беспокоила судьба инопланетных существ. Мы разговаривали о галактиках и звездах. Иногда мы даже пытались рассуждать о Бермудском треугольнике или судьбе Атлантиды (после того, как отец научил Макса плавать, эта тема у нас и всплыла). Потом его отец ушел на рыбалку и не вернулся. Может быть, думал я тогда, он просто стал сазаном – существом совершенной и обтекаемой формы. Он и был для меня сазаном – обтекаемым, молчаливым, задумчивым, загадочным, прохладным. Фамилия Макса была Сазонов, я не забыл.