И потом возникнуть на другом освещенном участке реальности. Зачем им стрелять, зачем ловить, зачем мучить нас? Я не хочу им этого испытания. А может, им его не пройти.
Я хочу просто перелететь с ветки на ветку. Перелететь с этой сюжетной ветки. Что я смогу в роли униженной жертвы? Это какая-то глупость. Я не хочу упасть в грязь лицом перед зябликами, июньскими жуками, стрекозами, узкими лисьими мордами, которые мерещатся в густой траве. Не хочу уткнуться в землю лицом.
Я цепляюсь взглядом за мелькающий хвост собаки. Взмокшие и свалявшиеся, волосы на затылке шевелятся. Они слышат жадное, жаркое дыхание другой собаки, преследующей нас с вывернутым наружу языком. Она так тащит своего начальника, так тянет его вперед, что поводок превращается в тетиву и пружинит с упругой силой. Я не оборачиваюсь, но вижу это. Расстояние между нами и грубым вдавливанием в траву восьми тракторных подошв с ужасающей скоростью сокращается. Только бы достичь кромки леса и затеряться в зарослях! Я сбрасываю рюкзак, надеясь хотя бы на несколько мгновений отвлечь тренированных псов запахами хлеба и тоски.
Мне жарко. Мне очень жалко. Жаль бездарности наших дней. Жалко мира. Жаль исчезающего времени. Жаль измученного пространства. Жалко людей, животных, камни. Песок, утекающий как время в песочных часах. Песок, утекающий сквозь. Жаль сломанные и выброшенные предметы. Жаль идеи, выброшенные на свалку так называемой Истории (которая уж точно – фантом). Жаль усталых птиц. Они все время запаздывают с перелетом. Осенью им мерещится ложная весна, и они рискуют замерзнуть, попав не в тот эон. Жаль стрекоз, роящихся над пересыхающим водоемом.
Жаль рыбу, заглотнувшую наживку. Жаль примятые моими-чужими подошвами тимофеевку луговую, клевер и мятлик.
Здравствуй, брат мятлик. Здравствуй и ты, брат зяблик. Видишь, какой тут у нас твинь-твиринь-пинь.
Я расстегиваю и сбрасываю плащ. И бегу, бегу, как могу. Хвост собаки виляет собакой и мной. За нашими спинами – отголоски-обрывки грубого разговора, перебиваемого типами подметок и хриплым лаем. Я уже слышу их, они видят нас. Лес, спасительный лес, прими нас скорее в объятия своих кривых стволов! Я не хочу быть с прямыми и огнестрельными. В лесу преследователи не смогут быть полноправными хозяевами положения. Мы становимся их мишенями в городах, городках, деревнях. Но вне их социальное напряжение ослабевает. Я знаю: если мы сольемся с деревьями, заляжем в норах и дуплах, трусливые городские псы сочтут нас непонятной природой, потеряют к нам интерес и повернут назад.
Рррваннь, рррваннь. Слышно, как азартные псы теребят глянцевую кожу плаща, мужчины переругиваются, пытаясь их оттащить и пустить по следу. Они нервничают и передергивают затворы. А нам уже рукой/ лапой подать до леса. Я совершаю длинный прыжок и – и – о черт, распластываюсь на земле. Под моей кровоточащей щекой спариваются жуки-пожарники. Сейчас, сейчас слуги порядка обрушатся на меня и – и – все будет так, как в одном из моих блокнотов:
я еще красива но это чудо
тростники проткнули мое лицо
точно ком нераскрывшегося парашюта
моя жизнь растаптывается на плацу
ничего не скажешь с такою силой
чтобы, слово выбежало существом
но когда-то было
не я остыла
а оно раздваивается
ствол и ствол
Я не дотянула до древесных стволов.
Другие слова-стволы направлены на меня!
Но меня спасает собака. Заслоняет от охотников своей нечисто-белой, топленой спиной. Разговаривает с их псами – требовательно, властно, громко. Те оторвались от растерзанного тренча, слушают – уши вверх. И вот уже тянут охотников прочь.
Как я вижу все это? Не знаю. Камуфляжные охотники растеряны. Пока двое борются с псами, двое бегут к нам. Нет. Замерли.
Я вижу их сверху, мне так легко. Свобода окрыляет, это буквально! Внизу – смятый комок чужеватого тела. Оно скрючено. Над ним собака. Задирает морду, смотрит на меня. Воздух густо-синь. Как хорошо ловить его потоки. Это похоже на плаванье, но гораздо нежней. Нечисто-белая, моя собака бежит, огибая стволы деревьев. И – счастье! – я лечу над ней.
3. Камуфляжные разговоры
– Нет, ты это видел?
– Что?
– Она живая еще или нет?
– Не знаю.