– Ну и хрен с ней. Считаем так: не нашли. – Да нет! Вон же она, лежит.
– Трупы – это уже не наше дело.
– Да ты уверен, что это труп?
– Я не знаю. Но проверять неохота.
– Чего ты испугался?
– Понимаешь… Мне показалось. Что-то такое странное там было.
– Был приказ взять живьем.
– Мы и не стреляли. Она сама.
– Не хочешь измерить пульс, а?
– Сам подходи. Возвращаемся.
– Ни с чем, ага.
– Наверное, удар был.
– Она как бы выдохнула. И осталась оболочка. Куколка.
– Красивая девка, ага.
– Да слишком худая.
– Пойдем вернемся?
– Да ну нафиг! Ты что, не видел? Белая собака ее… просто глюк!
– Все из-за псины.
– Наши ее испугались.
– Не, не испугались. Просто оказались на ее стороне. Солидарность собачья, бля.
– Совесть потеряли. Кормишь, кормишь…
– Да, собака очень странная.
– И это еще не все. Ты видел, птица вылетела? Маленькая такая.
– Откуда?
– Да из нее. Из девки.
– Что ты несешь?
– Ты что, не знаешь, что так бывает?
С мертвыми?
– В древности считали, что это душа.
– Да ну!
– Ерунда все это.
– Вот старье какое-то, точно. Откуда ты это вычитал?
– Ребят, будем материалистами. Бежала девка, птичка сидела в кустах. Девка упала, а птичка взлетела. Совпадение.
– Да, все просто.
– И все же тут что-то не так.
– Мне тоже показалось… впрочем, не очень видно было.
– Что? Тебе тоже показалось? Ты про синхрон?
– Ну да. Они потом так параллельно двигались – птица и собака. Точно сговорились.
– Ну, в природе такое бывает… это… как его… симби… симби…
– Оз. Симбиоз.
– Точно!
– Да нет, ребята. Там что-то еще другое было. Почему собаки не пошли туда?
– А хрен их знает. Голодные. Устали.
– А мы что, разве нет?
– Ну и поехали обратно.
– А что доложим? Что девка умерла?
– Лучше скажем: не нашли. Не обнаружена.
– Исчезла.
– Объявят в розыск.
– Да кому она нужна! Мало ли людей пропадает.
– Ладно, замяли.
– И чтобы никому. Вы поняли, да?
– Никому.
– Ну еще бы.
– Только рапорт ты сам напиши. А мы что – мы могила. Мы – никому.
Ключевые слова
1. Ростовцев
Когда меня вызвали в Башню на совещание с Ушаковым, я, разумеется, был готов к тому, что разговор пойдет об отечественной культуре и ее влиянии на граждан нашего государства. Об ответственности творцов культуры перед народом. О миссии литературы. О противостоянии прозы и поэзии, которое уже (пожалуй, что и к счастью) разрешилось в пользу первой. И я был рад, что уже начал писать документальную книгу об этом историческом противостоянии (я надеялся, что мне удастся ненавязчиво упомянуть об этом). Разумеется, я понимал, что Павел Сергеевич коснется самых актуальных вопросов и, возможно, упомянет и покойного Ветлугина, похороны которого только что прошли – масштабно, при скоплении представителей так называемой творческой интеллигенции.
Я тоже был на тех похоронах и даже произнес небольшую речь, приличествующую моменту. Закрытая крышка гроба, отсутствие самых близких учеников (а родственников у него, кажется, уже не осталось), скукоженный характер прощания и полицейское оцепление – многое смущало в этих похоронах. И я понимал, что, может быть, Павел Сергеевич, курирующий весь литературный сектор, захочет знать, какие настроения бродят среди тех, кто были там. Я хорошо подготовился (у меня есть небольшой штат собственных информаторов из числа студентов – за радивость им обещаны «автоматы» по истории новейшей русской литературы, которую я имею честь преподавать в ведущем университете страны). Но к такому разговору, который состоялся вчера, я оказался совершенно не готов и в первый момент растерялся от доверенной мне государственной тайны. Боюсь, что мне не удалось показать себя с лучшей стороны, о чем я сейчас жалею.
На секунду я потерял самообладание и даже, кажется, воскликнул что-то вроде «черт побери». Я воскликнул «черт побери»! Павел Сергеич только поднял бровь.