Да, я смутно догадывался о чем-то таком, но реальность оказалась еще фантастичней. Павел Сергеевич и вызывал меня для того, чтобы сообщить, что похороны Ветлугина были масштабной инсценировкой, продуманным экспериментом, обнаруживающим поклонников его стихов и любителей запрещенной поэзии вообще. Сам Ветлугин, оказывается, пока просто был взят под стражу и ждал своей участи в одной из верхних камер Башни (я, кажется, невольно взглянул на потолок, чем заставил Павла Сергеевича усмехнуться). Ушаков поделился частью правительственного плана относительно «последнего поэта».
Мне, как его старинному приятелю, в нем тоже отводилась своя – правда, довольно скромная – роль. Я почувствовал себя польщенным – и одновременно раздосадованным. Этот клоун Ветлугин оказался необходим президенту для решения уникальной задачи! Он, а не я!
Мои существенные заслуги перед культурой страны почему-то не работали…
Именно Ветлугину, и никому иному, по желанию высшего руководства предстояло работать над обновленной поэзией после ее «обнуления», и это было чудовищной несправедливостью по отношению ко всем остальным. Для эффективности этой будущей секретной и анонимной работы непосредственно на нашего президента удобней было объявить его мертвым. Это был поистине остроумный способ превратить известного автора в особого литературного негра.
– Ведь объективно он лучший поэт, не правда ли, Константин Алексеич? – осведомился господин Ушаков, как мне показалось, даже с какой-то всепонимающей ухмылкой.
Этот вопрос прозвучал как решенный и риторический. Мне ничего не оставалось, как вяло кивнуть. Я чувствовал грубые уколы ржавой ревности и пытался это скрыть. Они не знали, что я мог бы работать на них не покладая рук, безо всякого принуждения, если бы они обратились с такой задачей ко мне.
Не требуя дополнительной награды.
Но наверху их списка значился этот наглый, не считающийся ни с кем человек, которого мне, честно говоря, было не жаль – ни тогда, когда я узнал о его смерти, ни сейчас, когда узнал о придуманной для него ловушке. А это была роскошная, патовая ловушка.
Насчет меня у них не было никакого замысла. Жаль… А ведь это я когда-то мечтал стать государственным поэтом, поэтом номер один. Но нет. Они решили, что им подходит человек, который никогда не был лоялен к действующему режиму. В этом был какой-то абсурд. Но я проглотил это и принял их логику. Вот только Ветлугин, как и следовало ожидать, пока не желал идти ей навстречу. С ним обращались как с простым заключенным, – но пока не били – и обещали достойные условия для работы в том случае, если он согласится сменить имя. Потом ему угрожали. Пока ничего не сработало. И тогда они решили действовать через меня.
Они захотели, чтобы я выступил своего рода посредником между Ветлугиным и высоким заказчиком, между культурой страны и верховной властью. Так мне объяснил задачу Павел Сергеевич. Было решено доверить мне дипломатическую функцию и только после совместных переговоров (в случае провала моей миссии) переходить к самым жестким мерам в отношении Ветлугина. Я согласился, поскольку а) это было почетно; б) мне хотелось увидеть заносчивого поэта в роли униженного – может быть, это и не слишком красиво с моей стороны, но я видел в этом некую компенсацию космической несправедливости; в) при моем статусе и положении у меня едва ли мог быть выбор.
Встреча проходила в роскошном кабинете начальника тюрьмы господина Мокрецова.
Я чувствовал себя здесь не совсем в своей тарелке и держался с подчеркнутой любезностью – впрочем, не роняя достоинства.
– Уважаемые коллеги, думаю, вам не нужно напоминать о строжайшей секретности нашей встречи, – сказал Павел Сергеевич, и меня передернуло от этого «коллеги»: все-таки он идеолог и политик, а я чистый деятель культуры. Но я сдержал непроизвольный протестующий жест. – Сразу к делу. Заказчик настаивает на том, чтобы для создания первого стихотворения исполнитель использовал предложенные ключевые слова. Я озвучу их: «солнце», «туча», «Россия», «мир», «береза», «дом», «заря», «судьба», «дорога», «битва», «тревожный», «время», «песок», «кровь», «сила», «земля», «простор», «великий», «жизнь», «незримый», «правда», «забвенье», «вечность», «дело», «черно-белый», «космос», «будущее», «скрепка». Заказчик пожелал, чтобы был создан актуальный, трендовый текст, в раскачанном ритме, без привкуса ретро, который мог бы быстро стать популярным у молодежи (скажем, близкий к стилистике рэпа).