Мышкин внимательно посмотрел на меня:
— Леонид Иванович, вы в порядке? Вы выглядите утомленным.
— Не спал всю ночь, — признался я. — Но это неважно. Сейчас не время для отдыха.
— Но вам нужно быть в форме завтра.
— Буду, не беспокойтесь, — я поднялся из-за стола. — Алексей Григорьевич, свяжитесь с Шаляпиным. Пусть сегодня же приезжает в Москву и готовится к выступлению на Политбюро. Его свидетельство может стать решающим.
Мышкин кивнул и вышел из кабинета. Я подошел к окну, глядя на заснеженную Москву.
Я не мог отделаться от ощущения, что нахожусь в эпицентре исторического шторма. События развивались стремительно, приближая момент истины. Все наши усилия последних недель, все рискованные операции, все нечистые методы борьбы, все это должно было сыграть свою роль в завтрашней схватке.
Я был готов. Мы все были готовы. Промышленный НЭП должен победить, изменив историческую траекторию целой страны.
И если для этого требовалось сломать карьеру нескольких человек или прибегнуть к политическим интригам, так тому и быть. История не прощает слабости и нерешительности тем, кто берется ее изменить.
Глава 23
Переломный момент
Утро выдалось морозным и солнечным. Ледяной воздух обжигал легкие, когда я поднимался по широким ступеням кремлевского здания.
На душе было тревожно, но я старался не показывать этого. Сегодня решалась судьба не только промышленного НЭПа, но и всей страны.
Орджоникидзе шел рядом, его коренастая фигура излучала уверенность.
— Держись, Леонид, — негромко произнес он, косясь на часовых у входа. — Цифры на нашей стороне. А Коба уважает факты.
В его грузинском акценте, заметно усилившимся в моменты волнения, слышалась искренняя поддержка.
Я молча кивнул, крепче сжимая портфель с докладом. За последние сутки текст переписывался трижды, графики и таблицы неоднократно проверялись. Последние экономические показатели с экспериментальных предприятий выглядели так впечатляюще, что противники неизбежно обвинили бы нас в фальсификации, не будь у нас заверенных данных и подтверждений от нескольких независимых контрольных комиссий.
После тщательной проверки документов охрана пропустила нас внутрь. Мы прошли по длинному, устланному красной ковровой дорожкой коридору, где вдоль стен стояли безмолвные часовые, и свернули к залу заседаний Политбюро.
В приемной уже собралось несколько человек. Молотов с неизменным пенсне на переносице просматривал какие-то бумаги, время от времени делая пометки карандашом. Его лицо, как всегда, не выражало никаких эмоций, недаром за ним закрепилось прозвище «каменная задница».
Рядом с ним стоял Каганович, нервно теребя края своей аккуратно подстриженной бородки. Он исподлобья взглянул на меня, когда мы вошли, и быстро отвернулся.
Ворошилов и Калинин негромко переговаривались у окна. Тут же сидел Киров, специально прибывший из Ленинграда. Увидев нас, он приветливо кивнул.
Двери зала заседаний распахнулись, и в проеме появился Поскребышев, личный секретарь Сталина.
— Товарищи, прошу всех в зал, — произнес он официальным тоном. — Товарищ Сталин прибудет через пять минут.
Мы вошли в просторное помещение с длинным полированным столом красного дерева. Окна выходили на кремлевскую стену и были занавешены тяжелыми бордовыми шторами, создающими в помещении полумрак, несмотря на солнечный день.
Массивная люстра под высоким потолком давала приглушенный свет. Стены отделаны дубовыми панелями. Над председательским местом висел портрет Ленина.
Участники заседания рассаживались в строго определенном порядке. Место во главе стола пустовало, оно предназначалось Сталину.
По правую руку от него должен был сидеть Молотов, по левую — Каганович. Далее располагались остальные члены Политбюро в соответствии с неписаной иерархией.
Мне указали на место в конце стола, напротив входной двери. Как докладчику, не являющемуся членом Политбюро, мне полагалось сидеть так, чтобы все присутствующие могли хорошо меня видеть и слышать.
Ровно в десять часов дверь снова открылась, и в зал вошел Сталин. Все присутствующие поднялись.
В отличие от официальных фотографий и парадных портретов, вождь выглядел невысоким, почти заурядным человеком в простом полувоенном костюме без орденов и знаков различия. Только желтоватые глаза излучали холодную силу и пронзительный ум.
— Здравствуйте, товарищи, — произнес он, слегка кивнув. — Прошу садиться.