— А кто будет определять этот вклад? — спросил худой мужчина в драном пиджаке, стоявший в первом ряду.
— Сам колхоз, — ответил я. — Вы будете вести учет трудодней, оценивать сложность и качество работы. Кто лучше работает, тот больше получает. Это справедливо и соответствует принципам социализма.
— А семьи как же? — подала голос пожилая женщина. — У кого детей много, а работников мало?
— Предусмотрены минимальные гарантии для всех членов колхоза, — объяснил я. — Плюс создаются детские ясли, чтобы матери могли работать. И еще — разрешается иметь личное подсобное хозяйство. Участок до половины гектара, корова, мелкий скот, птица.
Эта новость вызвала настоящий взрыв эмоций. Колхозники оживленно переговаривались, многие улыбались впервые за долгое время.
— Тихо, станичники! — призвал к порядку Горбатюк. — Дайте товарищу председателю Совнаркома закончить.
Я продолжил объяснять принципы новой системы, роль МТС, научные методы повышения урожайности. Тулайков дополнял меня, рассказывая о засухоустойчивых сортах пшеницы и современных методах обработки почвы. Микоян говорил о системе снабжения и закупок.
После общего собрания мы осмотрели поля, машинно-тракторную станцию, семенной склад. Везде чувствовались перемены. Техника, недавно простаивающая без запчастей, теперь ремонтировалась. На складе аккуратно складировали мешки с семенной пшеницей, прибывшие из Ленинграда от Вавилова. МТС готовила тракторы к выходу в поле.
К вечеру, когда мы завершили инспекцию и собирались уезжать, Горбатюк отвел меня в сторону:
— Товарищ Краснов, могу я сказать прямо?
— Говорите, Степан Митрофанович.
— Если б вы приехали месяц назад, думаю, не поверил бы. Ситуация казалась безнадежной. Многие уже собирались бросать все и бежать. — Председатель понизил голос. — В соседней станице два месяца назад восемь человек умерли от голода. Просто легли и не встали. И у нас к тому шло.
Он провел ладонью по усам:
— А сейчас… появилась надежда. Люди увидели, что о них думают, что их труд будет оценен по справедливости. Это многое меняет. Очень многое.
— Вы справитесь, Степан Митрофанович? — спросил я.
— Справимся, — твердо ответил Горбатюк, распрямляя плечи. — Раз уж товарищ Сталин и вы лично вступились за крестьянина, не подведем. Будет урожай, товарищ Краснов. Даю слово.
За десять дней мы объехали более двадцати колхозов Кубани, Ставрополья и Дона. Ситуация постепенно менялась к лучшему. Сев начался, техника работала, семена высаживались.
Но главное менялся настрой людей. Исчезла апатия, появлялся интерес к работе. Колхозники, еще недавно равнодушно относящиеся к общественным полям, теперь обсуждали, как лучше организовать сев, как распределить трудодни, как повысить урожайность.
На обратном пути в Москву я пригласил Тулайкова в свой вагон. За самоваром, потягивая крепкий чай, мы подводили итоги поездки.
— Как считаете, Николай Максимович, успеем? — спросил я. — Получится спасти урожай?
Тулайков задумчиво погладил бородку:
— Если погода не подведет, то да. Семена высокого качества, почва подготовлена, техника работает. Но важнее всего, что люди поверили в новую систему. Это дорогого стоит.
— А долгосрочные перспективы? Как вы оцениваете жизнеспособность нашей реформы?
— Если не свернете на полпути, товарищ Краснов, то через два-три года сельское хозяйство преобразится. Урожайность вырастет минимум в полтора раза. Поголовье скота восстановится. Деревня оживет. — Тулайков улыбнулся. — Это будет настоящее социалистическое сельское хозяйство, эффективное и справедливое.
Я кивнул, думая о долгом пути, который еще предстояло пройти. Реформа только начиналась, и сопротивление ей никуда не исчезло.
Многие в партийном аппарате воспринимали новую систему как отступление от принципов, как ревизионизм. Даже Сталин, поддержавший план спасения урожая, не был окончательно убежден в правильности долгосрочного курса.
Но первые шаги уже сделаны. Семена посеяны, и не только в буквальном смысле. Посеяны семена новой аграрной политики, которая могла спасти миллионы жизней и изменить судьбу страны. Вопрос теперь в том, дадут ли этим семенам прорасти и окрепнуть или заморозят ростки в угоду догматическим представлениям о социализме.
Глядя на проплывающие за окном вагона бескрайние поля, я поклялся себе, что сделаю все возможное для успеха реформы. Слишком высока цена поражения, миллионы человеческих жизней, которые в моей прежней реальности были принесены в жертву идеологическим догмам. Здесь, в этой измененной временной линии, у меня появился шанс исправить одну из величайших трагедий XX века.