— Отлично, Семен Аркадьевич, — кивнул я. — Направлю к вам нескольких специалистов из моей группы для помощи. А потом проведем первую сверку результатов.
После совещания мы с Зубовым вышли в небольшой сквер перед заводоуправлением. Вечернее солнце пробилось сквозь тучи, придавая угрюмому городу неожиданно золотистый оттенок.
— Знаете, Леонид Иванович, — задумчиво произнес директор, закуривая папиросу, — я на этом заводе с пятнадцати лет. Начинал подручным в доменном, сейчас вот директор. И все эти годы мы работали, как заведенные: план-план-план… А зачем? Ради каких-то абстрактных цифр. Люди изматывались, оборудование изнашивалось, качество страдало. А толку?
— И что изменит наша система? — спросил я, наблюдая, как рабочие покидают завод после смены, усталые, закопченные, но с чувством выполненного долга.
— Смысл появится, — просто ответил Зубов. — Когда человек видит прямую связь между своим трудом и вознаграждением, когда понимает, что от качества его работы зависит благополучие его семьи, он работает иначе. С душой, с инициативой.
— Именно об этом я и говорю, Василий Петрович, — кивнул я. — «Промышленный НЭП» это не просто экономическая реформа. Это изменение отношения к труду, возвращение смысла в повседневную работу.
— Не всем это понравится, — заметил Зубов, выпуская струйку дыма. — Корнейчук уже напрягся. Наверняка пошлет запрос в обком: не подрывают ли эти новшества основы социализма?
— Пусть запрашивает, — усмехнулся я. — У нас все документы в порядке, с визами самого верха. Кабаков не дурак, видит перспективы. В конце концов, если эксперимент удастся, все захотят приписать себе заслуги.
— А если нет? — Зубов внимательно посмотрел на меня.
— Тогда отвечать буду я один, — серьезно ответил я. — Но мы не можем позволить себе провал. Слишком много поставлено на карту.
Мы еще некоторое время стояли молча, глядя на закат, окрашивающий заводские трубы в насыщенный пурпурный цвет.
Через день мне предстояло посещение Уралмаша в Свердловске, затем Магнитогорского комбината, Челябинского тракторного… График уральской поездки выглядел чрезвычайно насыщенным, но я чувствовал удовлетворение. Первый камень будущего экономического здания заложен. Особая экономическая зона в Урало-Сибирском регионе начала формироваться.
Вечером, вернувшись в гостиницу, я отправил телеграмму Орджоникидзе: «Первый этап внедрения Уралсиб успешен. Поддержка местного руководства обеспечена. Начали практическую работу на Нижнетагильском комбинате. Продолжаю по графику. Л. Краснов.»
Глава 7
Госплан
Московский воздух пах зимой, хотя на календаре еще осень. Мелкий снег, падающий с бледного утреннего неба, не задерживался на мостовых, но уже украсил крыши домов тонким белым покрывалом. Город просыпался медленно, тяжело, как огромный механизм, которому требуется время, чтобы набрать обороты.
Из окна служебного автомобиля я наблюдал за пробегающими мимо зданиями московского центра. После интенсивной уральской поездки столица казалась иной, суетливой, бюрократической, далекой от реального производства.
Здесь, в кабинетах Госплана, ВСНХ и других учреждений, принимались решения, определявшие жизнь заводов и фабрик по всей стране. Без согласования с этими московскими штабами индустриализации любая инициатива на местах была обречена.
Автомобиль остановился у массивного здания Госплана на Охотном ряду. После успешного старта эксперимента в Урало-Сибирском регионе настало время согласовать нашу систему с общегосударственным планированием.
— Товарищ Вознесенский уже прибыл, Леонид Иванович, — доложил Головачев, сверяясь с записной книжкой. — Ожидает в комнате для совещаний на третьем этаже.
— А Куйбышев?
— Должен подойти к одиннадцати. Также подтвердили участие Струмилин, Берзин и представитель Наркомфина Левин.
Тяжелые двери Госплана распахнулись, пропуская нас внутрь. В вестибюле группа сотрудников в строгих костюмах оживленно обсуждала последние данные по угольной промышленности.
Кто-то возбужденно размахивал руками, пытаясь доказать точность каких-то расчетов. По широкой мраморной лестнице спускался седовласый мужчина с портфелем, туго набитым бумагами.
Храм планирования, средоточие экономической мысли молодого советского государства, работал на полных оборотах.
В просторной комнате для совещаний на третьем этаже меня встретил Николай Алексеевич Вознесенский. Молодой экономист склонился над разложенными на столе диаграммами и графиками, делая пометки карандашом. Увидев меня, он поднялся, поправляя очки на переносице.