Я сжал кулаки. Значит, началось. От идеологической критики и саботажа противники переходят к прямым репрессиям.
— Что ему грозит?
— Пока трудно сказать, — ответил Мышкин. — Наш человек в ОГПУ сообщает, что Шаляпина обрабатывают, добиваясь признательных показаний о «вредительском характере» экономического эксперимента. Пока он держится.
— Надо что-то делать, — я решительно вернулся к столу. — У нас есть выходы на руководство ОГПУ?
— Ограниченные, — осторожно ответил Мышкин. — После недавних перестановок многие наши контакты утратили влияние. Но я работаю над этим.
Мы оба знали, что ситуация критическая. Один арест может повлечь за собой целую цепочку. Стоит Шаляпину дать нужные следствию показания, и под удар попадут десятки людей, причастных к эксперименту.
— Леонид Иванович, — Мышкин подался вперед, понизив голос почти до шепота, — у меня есть предложение. Не совсем ортодоксальное.
— Говорите, — я тоже инстинктивно понизил голос.
— У нас есть определенные возможности воздействия на некоторых членов комиссии Кагановича. Компрометирующие материалы, личные слабости…
Я понимал, к чему он клонит. Искушение было велико. Сыграть по их правилам, ударить первыми, использовать доступные рычаги давления…
— Нет, Алексей Григорьевич, — после минутного размышления твердо сказал я. — Мы не будем использовать эти методы. Наша сила в открытости, в честной игре, в реальных экономических результатах. Если мы начнем действовать их методами, то потеряем моральное право на эксперимент.
Мышкин явно был разочарован, но спорить не стал.
— Что тогда предлагаете?
Я прошел к карте Советского Союза, висевшей на стене. Красными флажками на ней были отмечены экспериментальные предприятия, от Ленинграда до Владивостока.
— Будем действовать в открытую, — решительно произнес я. — Подготовим детальный доклад для Сталина. Не просто цифры и факты, а комплексный анализ, показывающий, как «промышленный НЭП» укрепляет социалистическую экономику, повышает обороноспособность страны, улучшает положение рабочего класса. Позвоним Орджоникидзе, попросим организовать аудиенцию у товарища Сталина.
— Думаете, это поможет? — с сомнением спросил Мышкин.
— Должно помочь, — ответил я, хотя полной уверенности не было. — Сталин прагматик. Если мы докажем, что наша модель более эффективна для построения мощной индустриальной державы, он поддержит нас.
Мышкин поднялся, собирая документы:
— Я подготовлю все необходимые материалы для доклада. Но, Леонид Иванович, будьте готовы к тому, что даже поддержка Сталина может не остановить запущенную машину.
— Знаю, — кивнул я. — Но другого пути нет. Мы должны довести эксперимент до конца. Слишком многое поставлено на карту.
Когда Мышкин ушел, я вернулся к окну. Москва утопала в вечернем тумане, редкие огни подобно маякам пробивались сквозь мглу.
Где-то там, в кремлевских кабинетах, решалась судьба не только моего эксперимента, но и, возможно, всей страны. Если «промышленный НЭП» будет свернут, Советский Союз продолжит движение по пути тотальной централизации и административного нажима. Результаты такого курса мне были известны слишком хорошо.
Я думал о Шаляпине, честном инженере, попавшем в жернова машины. О рабочих экспериментальных предприятий, почувствовавших вкус настоящего, заинтересованного труда. О молодых экономистах вроде Вознесенского, увидевших новые горизонты в развитии советской экономики.
Нет, я не мог отступить. Слишком многие поверили в эксперимент, слишком большие надежды связаны с ним.
Я решительно вернулся к столу и снял трубку телефона:
— Соедините меня с наркоматом тяжелой промышленности. С товарищем Орджоникидзе.
После недолгого ожидания в трубке раздался знакомый голос Серго с характерным грузинским акцентом:
— Орджоникидзе слушает.
— Серго, это Краснов. Мне нужна срочная встреча со Сталиным. Ситуация критическая.
Орджоникидзе помолчал несколько секунд:
— Приезжай завтра утром ко мне. Вместе подумаем, как действовать дальше. А пока держись, Леонид. Я на твоей стороне.
Положив трубку, я почувствовал некоторое облегчение. Поддержка наркома дорогого стоила. С такими союзниками как Орджоникидзе и Киров еще не все потеряно.
Я посмотрел на часы. Почти полночь. Нужно было подготовить материалы для завтрашней встречи. Достав чистый лист бумаги, я начал набрасывать тезисы для доклада Сталину. Борьба только начиналась, и я готов идти до конца.