Я кивнул, возвращаясь к рабочему столу. Массивная лампа под зеленым абажуром отбрасывала круг света на разложенные бумаги — схемы предприятий, списки руководителей, секретные донесения с экспериментальных заводов. Каждый лист таил в себе частицу моего детища, «промышленного НЭПа», который сейчас оказался под угрозой.
— Рожков согласился на встречу? — спросил я, наливая в граненый стакан крепкий чай из потемневшего от времени латунного чайника.
— Да, но с условиями, — Мышкин поморщился. — Встреча только один на один, в его конспиративной квартире на Большой Лубянке. И он хочет определенные гарантии.
— Какие именно?
— Должность в наркомате после успешного завершения дела. И валютный счет в рижском банке.
Я усмехнулся. Типичный запрос перебежчика. Впрочем, Рожков был ценным приобретением, он теперь оперуполномоченный экономического отдела ОГПУ с доступом к материалам на моих противников.
— Передайте, что все условия принимаются. Но сначала результаты.
Короткий стук в дверь возвестил о прибытии Величковского. Профессор вошел, отряхивая снег с широкополой шляпы.
Его длинное пальто с потертым бархатным воротником и старомодная бородка клинышком придавали ему вид человека из другой эпохи. Впрочем, так оно и было, Николай Александрович получил образование еще при царе, стажировался в Германии и долго преподавал за границей, прежде чем вернуться в Советскую Россию.
— Метель разыгралась, как в пушкинской «Капитанской дочке», — проворчал он, снимая запотевшее пенсне и протирая его платком. — Даже извозчики попрятались. Пришлось добираться пешком от самого Кузнецкого моста.
Величковский был не просто ученым. Его острый аналитический ум и огромный опыт делали профессора незаменимым союзником. К тому же, в отличие от молодого Вознесенского, он лучше понимал методы борьбы старой школы.
Последним появился Глушков, коренастый мужчина лет сорока с непримечательной внешностью и цепким взглядом. В прошлом профсоюзный работник, а ныне один из моих доверенных оперативников. За неприметной внешностью скрывался мастер закулисных интриг и человек с обширными связями в московском подполье.
— Простите за опоздание, товарищ Краснов, — произнес он, снимая шерстяную ушанку с красной звездой. — Поезда еле ходят, а в Горьком я закончил только к вечеру.
Я запер дверь на ключ и задернул тяжелые бордовые шторы. Затем включил радиоприемник, не для прослушивания передач, а для создания звукового фона, затрудняющего возможную прослушку нашего разговора, хотя технически это сейчас почти неосуществимо. Все равно, привычка из прошлой жизни.
— Товарищи, — начал я без предисловий, когда все расположились в креслах вокруг стола. — Ситуация критическая. По итогам сегодняшнего совещания в Кремле наш эксперимент формально продолжается, но фактически поставлен под контроль комиссии Кагановича. У нас два месяца, чтобы переломить ситуацию.
Величковский задумчиво погладил бородку:
— Как я понимаю, Леонид Иванович, вы решили изменить тактику борьбы?
— Именно, — я обвел взглядом собравшихся. — До сих пор мы действовали честно, опирались на экономические результаты, на факты и цифры. Но наши противники используют другие методы, клевету, провокации, саботаж. Настало время ответить тем же.
Мышкин подался вперед:
— Я собрал предварительную информацию на членов комиссии Кагановича. Вот, — он раскрыл папку с документами, — Шкуратов, председатель Центральной Контрольной Комиссии. Фанатик, но имеет слабость, дача в Серебряном Бору, построенная с многочисленными нарушениями. Плюс любовница, актриса из Камерного театра.
— Полезно, — кивнул я. — Что еще?
— Лопухин из Института марксизма-ленинизма, теоретик, готовящий доклад против нашего эксперимента. Оказывается, многие его работы содержат прямой плагиат из немецких и американских экономистов, причем буржуазных. Это легко доказать. А еще у него брат в эмиграции, в Европе. Сам Лопухин скрывает этот факт в анкетах.
— Отлично. Продолжайте.
— Валенцев, редактор идеологического отдела «Правды». Тут интереснее. В 1923−24 годах состоял в троцкистской оппозиции. Формально раскаялся, но сохранил связи. Периодически встречается с бывшими соратниками.
Я внимательно просмотрел документы. Картина складывалась благоприятная, у каждого члена комиссии имелись уязвимые места, которые можно использовать.
— А сам Каганович? — спросил я.
Мышкин покачал головой:
— Пока ничего существенного. Железная дисциплина, личная преданность Сталину, никаких скандалов. Но мы продолжаем копать. Не может быть, чтобы у него не было слабых мест.