— Боюсь, может быть поздно, — пробормотал Валенцев. — По моим сведениям, Орджоникидзе уже располагает копиями всех протоколов. И говорят, он запросил встречу со Сталиным.
Каганович молча прошелся по кабинету, его грузная фигура отбрасывала длинную тень на стену.
— Что с Шкуратовым? — резко спросил он. — Почему он вдруг заговорил об объективности?
Валенцев пожал плечами:
— Не знаю точно, но ходят слухи… У Краснова появились какие-то материалы на него. Что-то связанное с дачей в Серебряном Бору и племянницей из Камерного театра…
— Которая не племянница вовсе, — мрачно закончил Каганович. — Понятно. Шкуратова шантажируют.
Он подошел к окну, глядя на вечернюю Москву, где зажигались первые огни. Ситуация становилась критической.
Комиссия фактически парализована. Ключевые союзники либо дискредитированы, либо напуганы, либо подвергнуты шантажу. А тем временем экономические результаты эксперимента Краснова становятся все более впечатляющими и получают все большую огласку.
— Придется действовать напрямую, — наконец произнес Каганович. — Я сам встречусь с товарищем Сталиным. Объясню ему политическую опасность эксперимента Краснова. Иосиф Виссарионович поймет, что под видом экономических реформ в страну пытаются внедрить капиталистические элементы.
Валенцев с сомнением посмотрел на начальника, но возражать не решился. Он лишь надеялся, что Каганович обладает достаточным влиянием, чтобы повернуть ситуацию вспять.
Когда Валенцев покинул кабинет, Каганович еще долго стоял у окна. Его отражение в темном стекле выглядело зловещим.
Он понимал, что столкнулся с серьезным противником. Краснов оказался не просто талантливым организатором экономического эксперимента, но и мастером политической борьбы. Впервые за долгое время Каганович почувствовал угрозу собственному положению. И это ощущение ему категорически не нравилось.
Полночь давно миновала, когда мы собрались в моей квартире на Арбате. Старинная люстра с хрустальными подвесками отбрасывала мягкий желтоватый свет на лица соратников, расположившихся в гостиной. Тяжелые портьеры надежно скрывали нас от посторонних глаз, а включенный патефон с негромкой музыкой Чайковского маскировал разговор от возможной прослушки.
— Итак, товарищи, подведем итоги первого этапа контрнаступления, — произнес я, обводя взглядом присутствующих.
Мышкин, как всегда сдержанный и внимательный, сидел в кресле у окна, готовый в любой момент отреагировать на подозрительные звуки с улицы. Глушков расположился напротив, его коренастая фигура и простое крестьянское лицо скрывали острый ум и железную волю. Профессор Величковский, с аккуратной седой бородкой и проницательным взглядом, устроился на диване, положив рядом старомодный портфель из потертой кожи. Вознесенский, самый молодой из нас, нервно постукивал карандашом по блокноту, готовый фиксировать важные моменты обсуждения.
— Операция на Путиловском заводе прошла успешно, — начал Мышкин. — Диверсанты захвачены с поличным, все дали признательные показания. Особенно ценны показания Бахрушина, который напрямую связывает диверсию с Валенцевым, а через него с Кагановичем.
Вознесенский поднял голову от блокнота:
— «Экономическая газета» сделала свое дело. Статья о результатах эксперимента на Путиловском заводе вызвала настоящий фурор. Звонили из пяти наркоматов, просили дополнительные экземпляры для распространения среди руководящего состава. Даже из ЦК проявили интерес.
— Что с Лопухиным? — спросил я, переводя взгляд на Глушкова.
— Полностью дискредитирован, — удовлетворенно сообщил тот. — После публикации в «Литературной газете» его срочно отправили в командировку в Ташкент, подальше от скандала. Но это не поможет. В институте марксизма-ленинизма создана специальная комиссия для проверки всех его научных работ на предмет плагиата. Предварительные результаты неутешительные для товарища Лопухина, заимствования обнаружены как минимум в трех крупных публикациях.
— А Шкуратов? — я посмотрел на Мышкина.
— Наш человек в ЦКК сообщает, что Шкуратов заметно изменил позицию, — ответил тот. — На сегодняшнем заседании комиссии Кагановича он неожиданно призвал к объективности в оценке экономических результатов эксперимента. Каганович был в ярости.
Я удовлетворенно кивнул. План работал даже лучше, чем предполагалось.