Потом, наоборот, стало страшно жарко. В теле болела каждая косточка.
Ахрозов набрал номер Сашки, но тот не отвечал.
Директор попытался смотреть какой-то дурацкий фильм, и вышло очень нехорошо. Фильм оказался о полицейских, которые борются с наркотиками, и когда Ахрозов увидел на экране целую горку белого порошка, он едва не потерял рассудок.
Ахрозов выключил видео и стал думать о том, у кого в профилактории можно разжиться героином. Он совершенно точно знал, что героином торговал Алексей Баранов, один из охранников комбината. Рапорт об этом ему подавал Самарин, и Баранова сразу уволили, но у Ахрозова в базе данных должен был быть его домашний телефон.
Ахрозов поднялся и включил компьютер. Он нашел фамилию Баранова, но в последний момент зажмурил глаза и стер всю информацию по этому человеку Он успел заметить только последние две цифры номера: цифры были — сорок три.
Ахрозов дополз до кровати, надел рубашку и штаны и снова завернулся в одеяло. Суставы болели так, как будто каждую жилочку внутри Ахрозова наматывали на бобину, и Ахрозов стал думать о том, что охранник Баранов жил в заводской пятиэтажке, и что коммутатор в этой пятиэтажке начинался с цифры пятьдесят пять. А что касается двух средних цифр, то это были либо сорок семь, либо сорок восемь. Уж это-то гендиректор точно знал.
Ахрозов нашарил телефон и позвонил своей секретарше, Любе.
— Любовь Андреевна? — сказал он. — который час?
— Полтретьего, — сказал Люба.
— Вы не могли бы приехать ко мне? Немедленно.
Любовь Андреевна появилась через сорок минут. Она жила не так далеко, в одной из заводских пятиэтажек, и идти от ее дома до профилактория было минут пятнадцать. Что она делала остальное время — было непонятно, но когда она позвонила в двери профилактория и была впущена охраной, на ней было яркое ненадеванное платье с чуть пожелтевшими от времени кружевами, и тщательно подкрашенные губы выделялись на ее постаревшем, с обвисшими скулами лице.
Любовь Андреевна не нашла, или не осмелилась искать машину такой поздней ночью, и она пробежала всю пустынную дорогу к профилакторию в удобных стоптанных кроссовках. У самых дверей она сняла кроссовки и надела туфли-лодочки, а кроссовки сложила в бывший при ней целлофановый пакет.
Спустя две минуты задыхающаяся, с бьющимся сердцем Люба постучала в дверь флигеля Ахрозова. Тот ничего не ответил, но Люба заметила пробиваюшуюся из-под двери полоску света. Она нажала на ручку и вошла.
Ахрозов лежал в спальне, завернувшись в одеяло, и в ярком свете Люба видела, что лицо у него совершенно серое и покрытое каплями пота. Широкая кровать, которая обычно стояла посереди спальни, была сдвинута к окну, туда, где под подоконником змеилась труба парового отопления, а на полу в центре ковра красовался огромный невыцветший четырехугольник.
— Люба, — сказал Ахрозов, — там секретер, открой нижний ящик.
Люба открыла ящик: там был какой-то сор и стальные наручники.
— Дай их сюда, — сказал Ахрозов.
Любе стало жутко. Она протянула директору наручники. Они были неожиданно легкие и холодные. Ахрозов завел левую руку за трубу отопления, ловко защелкнул наручники и бросил ключ Любе.
— Иди в другую комнату, — сказал Ахрозов, — и разбудишь меня в девять утра.
— Хотите, я посижу с вами? — спросила Люба.
— Иди в кухню, — повторил Ахрозов, — и убери от меня телефон.
Ни в какие девять утра Ахрозов не встал. Он не спал всю ночь, время от времени теряя сознание на час или полчаса, и к девяти он лежал, свернувшись калачиком, насколько позволяла прикованная рука. Простыня под ним была совершенно мокрая.
Когда зазвонил телефон, Ахрозов на него даже не прореагировал, а Люба сняла трубку и проворковала в нее сонным голосом:
— Але…
Она постаралась, чтобы голос ее звучал как можно игривей, и, судя по всему, это ей удалось.
— Люба, ты? — раздался в трубке слегка удивленный голос главного инженера, — дай телефон Сергею.
— Он еще спит, — капризно сказала Люба, — и он просил его не будить. Он о-очень поздно лег.
— Ну поздравляю, — сказал главный инженер, хмыкнул и отключился.
Люба повесила трубку, оперлась обеими локтями о стол и зарыдала.
К одиннадцати Любе стало ясно, что гендиректор сегодня на работе не появится, и что выдать то, что происходит, за глубокий сон после ночного веселья никак нельзя. Она утерла слезки и позвонила водителю Ахрозова, Саше.
Люба давно знала, что Ахрозов употребляет наркотики, — она еще два месяца назад нашла в комнате отдыха завалившийся за диван шприц, и она давно вычислила, что героин он добывает не сам, а через Сашу. Влюбленная женщина может быть необыковен-но наблюдательна.
Между Любой и Сашей состоялось короткое совещание, в результате которого было решено говорить всем, что директор вчера крепко выпил, и на работе будет только завтра.
— Лучше скажите, что я отравился, — проговорил Ахрозов, когда Саша доложил ему о результатах совещания.
— Так врач же придет.
— А хрен ли он поймет, — отозвался Ахрозов, — только наручники сними, пока врач будет.
— С вами посидеть, Сергей Изольдович? — спросил Сашка.
— Вали отсюда, — ответил директор, — не люблю болеть вдвоем.
Денис появился на комбинате в восемь утра. Ахрозова в кабинете не было, вместо него на белом кожаном диване сидели двое: замдиректора обл-энерго и подтянутый человек лет шестидесяти. У человека были светлые глаза и голубые, словно выцветшие зрачки. В раскрытом вороте белого пиджака виднелась толстая золотая цепочка, а руки были украшены таким количеством вытатуированных перстней, что если бы Денис Черяга не знал трудовой биографии павлогорского вора в законе Мансура, то он тотчас же, по перстням, мог бы ее и восстановить.
Секретарша Люба тоже блистательно отсутствовала.
— Где Сережа? — спросил Денис у охранника.
— Сергей Изольдович заболел, а Любовь Андреевна к нему поехала.
Денис отворил дверь кабинета и сказал:
— Проходи, Мансур. Только сигарету потуши. У Сережи не курят.
Денис неторопливо занял место во главе длинного стола для совещаний.
Мансур уселся наискосок от Дениса, а энергетик сел на краешек стола.
— Так в чем вопрос? — сказал Денис.
— В долгах, — сказал Мансур. — По электроэнергии.
— У нас нет долгов. Мы платим все текущие платежи, а предыдущий долг реструктурирован.
— Он реструктурирован не в пользу энергосистемы, — сказал энергетик. Я намерен пересмотреть схему погашения долга.
— Каким образом?
— Я хотел бы получить в его счет заводской Дом Культуры.
— Тот дом культуры, где раньше была дискотека, в которой Мансур торговал наркотиками?
Мансур улыбнулся и развел руками.
— Ну я в твои дела не лезу, чем ты торгуешь, Денис Федорыч, — сказал он, — и тебе какое дело, чем я торгую?
— Я что-то не понял, — сказал Денис, — долги кто наделал, Сережа или Брешев?
Брешевым звали прежнего директора ГОКа.
— Брешев, — ответил энергетик.
— Ну так идите к Брешеву и с него спрашивайте. Вон, особняк у него стоит, его и берите.
— Ты на кого залупаешься? — сказал Мансур. — А? Мусор прокурорский? Да я таких, как ты, на зоне на завтрак кушал… Ты как со мной говоришь?
— Я с тобой как бизнесмен с бизнесменом говорю, — спокойно ответил Денис, — хочешь, чтобы я с тобой как мент с уголовником разговаривал? Могу обеспечить.
Мансур молча поднялся, смерил Дениса взглядом, сплюнул на пол и вышел.
Энергетик задержался.
— Зря вы так, Денис Федорыч, — сокрушенно сказал он, — люди к вам с деловым предложением, а вы с ними как со свиньями…
Денис молча набирал сотовый Ахрозова.
С заводоуправления Денис поехал к мэру города Павлогорска. Павлогорский мэр относился к новым собственникам плохо. Раньше, во времена беспредела, именно он был разводящим на ГОКе, получал окатыш вместо налогов и указывал, каким именно фирмам им торговать. Теперь вольница кончилась; дружественные мэру бандиты сидели ровно. ГОК давал половину поступлений городского бюджета. Мэр попытался было заставить его платить больше. ГОК вместо этого учредил благотворительный фонд «Павлогорский окатыш» и из фонда этого финансировал все местные детские дома и социальные программы.