— А если эти акции на твоих структурах, почему бы тебе не уйти от Кости?
Фаттах сощурился.
— Интересное предложение. Чтобы значит, он дрался со мной, а вас оставил в покое?
— Но ведь с тобой ему будет драться тяжело? У тебя-то в области хорошие связи?
Глаза Фаттаха угрюмо вспыхнули.
— Я вообще ему все в области сделал! Что, шахту Горького он брал? Я ее брал, он в сторону отступил. Потому что если бы я обосрался, это бы я обосрался. А теперь он говорит: почему акции не на моих фирмах? Просит — перепиши. Я ему говно вычищал!
— Ну так и разберись с ним. Мы тебе поможем.
— Как? — заорал Фаттах, — как? Они же все разные, шахта тут, разрез там!
Я же не могу взять все сразу! А если я возьму одно предприятие, знаешь, что со мной будет? — Фаттах в отчаянии махнул рукой, — он меня везде обирает, я ему по Павлогорке предложил идею. Классную идею! Вы подписали договор о реструктуризации долга энергетикам, — так я с Анастасом выкупил этот долг. За копейки.
— Ну и что.
— А дальше уже было дело Анастаса. Он должен был уговорить Ахрозова разорвать договор.
— И что дальше?
— А дальше — банкротство! Мгновенное. У вас возникает неурегилированный долг в сорок миллионов, и владельцы долга мы с Анастасом. Анастас помер, я хотел его долю забрать себе. Не, говорит Цой, ты его долю энергетикам отдай, а свою пополам со мной раздели!
— И Анастас говорил с Ахрозовым на эту тему? — медленно спросил Денис.
— Да двадцать раз говорил, — с раздражением сказал Фаттах, — теперь-то что?
Было около шести вечера, когда рабочий Ивченко и два его друга отправились домой. Они жили на правом берегу озера, в старом районе Нахаловке.
Нахаловка выстроилась сама собой, в пятидесятых, когда на месте сибирской тайги разбили палатки и объявили Павлогорский ГОК комсомольской стройкой. Тогда начальник стройки разрешил вырубленный лес пускать на собственные дома. Вскоре берег озера покрылся одно-и двухэтажными строеньицами с крошечным садиком и типичной местной приметой: от дома до калитки вел крытый деревянный ход, к которому зачастую был пристроен курятник или хлев.
Воровали и со стройки, без счету таскали щебень, цемент и бетон.
Тогдашний директор ГОКа был мудрый человек, он понимал, что если не дать курице попить водички, то она сдохнет.
Итак, Ивченко и его друзья шли в Нахаловку. Было уже темно, никаких фонарей не горело, озерная гладь шла легкой рябью от сыплющего сверху дождя.
Все трое прилично выпили. Когда они пересекали дамбу, Ивченко сказал:
— Смотри!
Одна из бетонных плит, облицовывавших дамбу сверху, была сдвинута и как бы выворочена из основания. По трещине от одного пруда до другого бежал резвый ручеек.
Ивченко и его друзья перешли ручеек и через пять минут были дома. Дома Ивченко выпил еще стакан водки и лег спать.
Около одиннадцати вечера через дамбу поехали «жигули» экскаваторщика Варенькова. Температура к ночи упала до нуля, с неба сыпал жидкий снег, и от воды по обе стороны дамбы подымался густой белесый пар.
Слабенькие фары «жигулей» выхватили из тьмы большую лужу, и Вареньков, не колеблясь, в лужу въехал. Машину страшно тряхнуло, она ударилась с Размаху о бетон и стала. Вареньков выскочил из машины — и обомлел. То, что показалось ему лужей, было изрядной трещиной между двумя бетонными плитами. Одна из плит была сдвинута, и трещина была полна серой водой.
Вареньков побежал к шламохранилищу и увидел, что вода в переполненном пруду плещется у самого края дамбы. В нерешительности он вернулся к «Жигулям».
Тут же на берегу показались яркие противотуманные фары: с другой стороны дамбы ехал джип. Вареньков выскочил на дорогу и замахал руками, надеясь, что джип остановится и поможет вытащить «жигули».
Надменный «крузер» с пьяными пассажирами даже не притормозил. Джип свернул на полном ходу, пытаясь объехать «жигули» слева. Взметнув фонтан брызг, машина помчалась по встречной полосе — и спустя несколько секунд рухнула передком в промоину. Осколки фар брызнули во все стороны, с тихим шелестом сложилось и вылетело из креплений слоеное лобовое стекло; хромированный кенгурятник вдвинулся в капот.
Дверца джипа отворилась, и на бетон высадился водитель. Вареньков с облегчением узнал одного из павлогорских ментов. Ему вовсе не улыбалось объясняться в такой ситуации с пьяным бандитом.
Мент покачнулся, стряхнул с себя остатки воздушной подушки, и вынул из кобуры служебный пистолет.
— Не понял! — громко провозгласил мент, направляясь к Варенькову.
Экскаваторщик, бросившийся было на помощь, попятился. Ему почему-то представилось, что мент считает лично его виновным в трещине, и что встреча с пьяным ментом, покалечившим свой джип, может быть ничем и не лучше встречи с бандитом.
Из джипа вылез еще один пассажир.
В следующую секунду Вареньков почувствовал, что дамба под его ногами шевелится, как живая. Не рассуждая, рабочий повернулся и бросился назад. С плотины раздался крик ужаса.
Когда Вареньков обернулся, он увидел картину, доселе виденную им только в кино. Бетонная плита не выдержавшая напора воды, быстро, как на салазках, съезжала ко второму озеру, и вместе с ней съезжал «крузер» и люди. Мирная дорога, по которой Вареньков столько раз ездил с женой к теще, превращалась в съемочную площадку фильма ужасов.
Послышался треск, плита стала на ребро и с шумом обрушилась вниз, словно утянутая гигантским спрутом. За ней с пятиметровой высоты хлынула вода. Через мгновение зашевелились и «жигули» Варенькова. Тот отскочил от промоины и бросился бежать по дамбе назад, к заводоуправлению.
Сергей Ахрозов и Гриша Епишкин были вдвоем в директорском кабинете.
Столик для отдыха, за которым они сидели, был девственно чист, и посереди него возвышалась литровая бутылка водки, как ракета посереди стартового стола. За стеклом шуршал склизкий осенний дождь, и в заводоуправлении пахло резкой свежей краской. Красили железные двери, установленные недавно между этажами.
Ахрозов, со стаканом в руке, вглядывался в осеннюю темень. Там, внизу, во дворе, тускло горели красные лампочки, обозначавшие начало строительных работ. Сегодня, когда машина Ахрозова с трудом проехала по переброшенным через ров доскам, ему ответили, что это кладут кабель по указанию Гриши Епишкина.
— Что ты там за траншею роешь, — спросил Ахрозов. — От Цоя, что ли?
— А почему нет? — сказал Гриша. — Вон, как Богоявленку взяли. А Богоявленка от нас двадцать минут езды. Полминуты лета, если на «Сапсане».
— Настя-то скоро вернется?
— Насте какой-то урод предложил поступить в школу моделей, — сказал Гриша. — Я его, урода, поймал и сказал, что ноги пообрываю. А Насте я все про моделей объяснил.
Гриша сделал самое умное из того, что он мог сделать: он отослал Настю из Павлогорска. Две недели она провела в Черловске, а потом уехала в Италию с какой-то троюродной теткой.
Новому главе службы безопасности Павлогорского ГОКа не приходилось теперь разводить двух своих непосредственных начальников. К тому же Гриша вел жизнь не то чтоб целомудренную. Раньше, в Черловске, он никаких дебошей дома не устраивал, потому что к его услугам было собственное казино, а в Павлогорске вышло сильно наоборот: что ни ночь, в гостевом домике в «турецкой деревне» собиралась попойка со шлюхами. При Насте это было б никак невозможно, Настю Гриша очень берег. Ахрозов гулял и пил вместе с Гришей. И чем чаще они пили вместе, тем невозможней было отозвать его в сторонку и сказать:
— Гриша. А ты не отдашь Настю за меня замуж?
Потому что Гриша бы улыбнулся и сказал:
— Сереж, ты че? Перебрал? Вон, Катеньку возьми, или Лизу… Иди сюда, Лизхен!
Правда, было и некоторое неудобство, которое заключалось в том, что Гриша очень боялся за Настю. Она запросто могла выкинуть что-нибудь такое, вроде школы моделей. Чтобы хоть как-то контролировать ситуацию, он выписал из пятиэтажки свою двоюродную тетку, преподавательницу французского языка, пятидесяти трех лет. Но как-то Гриша сомневался, что пятидесятитрехлетняя преподавательница сможет удержать Настю в узде.