.Кстати, Слава, вспомни, с чего все началось. С Анастаса. С губернаторского фаворита, который решил стравить две враждебные промышленные группы, чтобы доить взятки с обоих. Ты отказался играть по правилам мелкого подлеца Анастаса. Но, уйдя от Анастаса, ты попал к Ревко, который делал то же самое — только на совершенно другом профессиональном уровне, недоступном губернаторской подстилке. Потому что Анастас, хоть и просил взятки, но хотя бы не плодил трупов.
А по мере того, как росла роль Ревко, трупы в конфликте появлялись все чаще и чаще.
Ревко говорил, что трупы выгодны мне и Степану. Потому что увеличивают наше влияние. Однако была еще одна сторона, которой трупы были выгодны: это сам Ревко. Ведь, в конце концов, мы все знаем, что Александр Ревко — не производственник, не финансист и не предприниматель. Он — бывший сотрудник спецслужб. Он не умеет управлять заводами, как Слава. Он не умеет захватывать заводы, как Костя. Его учили другому Убивать. Разводить. Подбрасывать улики, мешать следы, проводить спецоперации. Именно это он и сделал. Вспомните историю с Горным! Я был уверен, что Горный рассказал о моем предложении Степану, — Степан был уверен, что Горный ответил мне отказом. На самом деле никто не знал, о чем мы договорились с Горным, — никто, кроме полпреда Ревко, к которому я приехал в ту ночь! И которого я три часа убеждал назначить Горного гендиректором «Южсибпрома»! Кстати, Ревко был слишком умен, чтобы отрицать факт моего приезда.
— Он этого не отрицал, — задумчиво сказал Извольский, — однако он как-то вскользь заметил, что говорил только с тобой, а не с Горным. И, строго говоря, ему неизвестно, согласился ли Горный на твое предложение или ты просто обеспечивал себе политическое алиби.
— А покушение, при котором погиб Фаттах? — спросил Цой, — это тоже дело рук Ревко?
— Наверное, — сказал Извольский.
Цой усмехнулся.
— Мы здесь беседуем откровенно, Слава. Если мы здесь для того, чтобы вешать лапшу на уши, можешь вон — пойти и говорить со следаками. А не с нами.
Извольский помолчал.
— После того, как ГОК утонул, — сказал Извольский, — у меня был разговор с Денисом.
— Разговор?
— Я сказал «сегодня на ГОКе погибли семнадцать человек. Их убил Константин Цой».
Цой неторопливо повернул голову к Денису.
— Крамер приходил ко мне, — сказал Денис, — до покушения.
— Это всем известно!
— Он предлагал убрать тебя. Я отказался.
— Несмотря на разговор с боссом?
— Да.
— И как труп Крамера оказался в болоте?
Денис помолчал.
— Крамер приехал ко мне после покушения. У него абсолютно слетела крыша и у него не было ни копейки денег. Он повторял, что Цой — заговоренный, и он сказал, что если я не дам ему денег, он пойдет и скажет, что его наняли мы.
— И хоронил его действительно Гриша?
— Да.
— От твоей истории воняет, Денис, — сказал Кирилл. — Ты не нанимал киллера, но киллер прибежал к тебе и киллер мертвый. Я таких историй знаешь, сколько слышал?
— Больше, чем сам вчинял? — зло бросил Денис.
— Может быть, мы будем сейчас обсуждать более конструктивные вещи, нежели вопрос о том, кто и когда замочил Лешу Крамера по кличке Самосвал… — усмехнулся Извольский, — например, судьбу наших холдингов?
Цой встал, и от его тени в гостиной стало совсем темно. Поток воздуха от кондиционера едва-едва шевелил листья пальм, и в темноте могло показаться, что по гостиной вместо Цоя мягко ходит белый тигр-альбинос.
— Обсуждать более конструктивные вещи, — сказал Кирилл, — имеет смысл в одном случае: если за господином полпредом не стоит лично президент…
— Президент бы просто пригласил нас обоих в кабинет и очень вежливо попросил бы отдать наши комбинаты ему с народом, — с усмешкой заметил Цой. — Кстати, я не вижу способа отказаться.
— Хорошо, — сказал Извольский, — я… я найду способ поговорить с президентом. Мы ему все доложим.
— Что именно? — уточнил Цой.
— Все.
— Да, — задумчиво сказал Цой, — ты все расскажешь президенту, а Ревко все подтвердит. Ревко охотно скажет, что да, он убил бандита, авторитета, державшего в страхе половину российской металлургии, человека, чье имя было вызовом закону и Кремлю. «Ведь менты не могли его посадить, потому что были им куплены», — скажет Ревко, — «а я его убил». А еще ты расскажешь президенту, что полпред Ревко мечтает создать государственную металлургическую компанию, доходы с которой должны поступать не в наш с тобой преступный частный карман, а в государственный оффшор для блага будущей России. А потом он вспомнит, как я утопил твой ГОК, а ты нанял Крамера, чтобы убить меня, и скажет: «вот я и не хотел, чтобы такие люди правили бал в России». И чем ты думаешь, это кончится?
Тем, что президент поскребет лоб да и скажет: «А что, Александр Феликсович прав. Поставьте-ка активы на базу».
В гостиной стало очень тихо. Только шелестели листья пальм, едва колеблемые кондиционером, да в камине гудели березовые полешки, — ровные, идеально наколотые, специально привозимые каждую неделю выделенным для этого человеком. В полутьме на столике поблескивала бутылка дорогого коньяка, который стоил столько же, сколько зарплата рабочего на любом заводе любого из присутствующих, — бутылка была начата и разлита, но никто из четырех человек, сидевших в гостиной, к коньяку и не притронулся.
И вот тут Денис почувствовал холодный пот между лопаток. Цой был прав. В России не было морали, не было права, не было закона, а там, где нет законов, не бывает и преступлений. И точно так же, как Извольский или Цой могли оправдать любое свое беззаконное действие ссылками на обиду, месть и необходимость рассчитаться с врагом, — точно так же любое свое действие мог оправдать и полпред Ревко. Причем ссылался бы он при этом не на личную месть, а на высшие государственные интересы.
— Так что? — резко спросил Извольский. — Сдадим активы на базу? Я-то хоть из России могу уехать, а ты, Костя, куда уедешь? Тебе в шенгенской визе когда отказали?
Цой молчал. Он молчал очень долго.
— Степан был у меня в доле, — сказал Цой, — двадцать процентов. Эти двадцать процентов мы в свое время оценили в шестьдесят миллионов. Теперь оно подросло… У меня есть одна идея. Будет она нам стоить примерно шестьдесят миллионов. На двоих. Если тебе жмется, Слава, я готов одолжить.
— Шестьдесят миллионов? — вскипел Денис, — ты нас за лохов держишь? Да его за двушку хлопнут…
Цой сделал шаг и схватил Дениса за ворот. Его не мигающие голубые зрачки уставились в глаза Дениса.
— Ты думай на три шага вперед, а не на два, мусор! Ты его за двушку хлопнешь, а завтра тебя посадят! А бизнес наш отберут!
— Шестьдесят миллионов за Ревко?
— Шестьдесят миллионов за Степана, — ответил Цой.
— Да ты за завод никогда больше пятерки не платил!
— Дружба дороже завода, — пожал плечами Альбинос.
Они уже прощались, когда Денис сказал.
— Кстати, откровенность за откровенность. Я так понимаю, что вы очень обрадовались, когда Ревко снял меня с «Южсибпрома». А по какой причине вы одобрили кандидатуру Ахрозова?
Цой пошарил у себя за пазухой. На стол шлепнулась видеокассета в белой обложке без надписи.
— Посмотри на досуге, — сказал Цой. Усмехнулся и вышел.
Спустя час Денис поднялся на третий этаж особнячка. Там, в номере люкс, сидел Сергей Ахрозов. Он сидел и тупо смотрел телевизор. Ничего удивительного в этой картине не было, если не считать того, что Ахрозов смотрел спутниковый французский канал, а французского бывший гендиректор ГОКа не знал.
Денис вошел в гостиную и прикрыл за собой дверь. Ахрозов не шевельнулся.
Денис кинул на тумбочку кассету.
— Тебе следовало все рассказать мне. Или Славе, — сказал Денис.
Ахрозов молчал.
— Ты наверное, хочешь узнать, что с тобой будет? — спросил Денис. — Ты очень много поработал на врагов холдинга, Сережа. Теперь тебе немножко придется поработать на нас.
Ахрозов ничего не ответил, а просто закрыл глаза. Денис встал с кровати и пошел к выходу. У самой двери он обернулся: Ахрозов снова открыл глаза и глядел на него блестящими, суженными зрачками.