Константина Цоя и Вячеслава Извольского разыскали почти одновременно, и в приемной президента они оказались в один и тот же час: в половине девятого утра. Один прилетел из Америки, другой — из Кувейта.
Цой вошел немного позже, и когда он показался в дверях, оказалось, что все сидячие места в приемной заняты. Извольский расположился на большом кожаном диване, а в кресле напротив сидел его помощник. При виде Цоя помощник попытался было встать, но тут же поймал взгляд Извольского и, напротив, расположился в кресле поудобней.
Беловолосый кореец, пришедший в приемную в сопровождении главы администрации президента, остановился на пороге, скрестил руки и прислонился к дверному косяку — Ты уж не с охраной ли, Слава? — сказал глава администрации. — Боишься, что тебя в приемной президента подстрелят? Вон, Костя без охраны.
— У него охрана — Кирилл, у Боровицких ворот ждет, — откликнулся Извольский, — такую охрану не то что в Кремль, в рюмочную не пустят.
В приемной как-то внезапно образовались несколько парней из службы охраны, видимо предупрежденных о возможной склоке, но тут дверь верховного кабинета отворилась, и оттуда вышел один из приближенных чиновников.
— Константин Кимович, — сказал он, — президент ждет вас.
Когда Цой вошел, президент России сидел совершенно неподвижно, как на предвыборной фотографии. Даже стоявший в углу трехцветный флаг выглядел живей, чем глава государства, и бахрома его еле видимо трепетала от потоков теплого воздуха из вентиляции.
Президент не встал из-за стола, не поздоровался и не пригласил Цоя сесть. Он просто смотрел на промышленника, и под этим взглядом обычно невозмутимый Цой почувствовал, что он покрывается холодным потом.
Президент был разъярен. Президент был разъярен больше, чем если бы ему сообщили о провозглашении независимости Чечни. То, что задумали Цой со Слябом, было немыслимо. Скандал только разгорался, а телефон (полусекретный!) приемной Цоя уже раскалился от журналячьих звонков, и было ясно, что ущерб репутации России нанесен чудовищный — такого ущерба правящей семье не было со времен скандала с Гришкой Распутиным.
Цой молча стоял у двери кабинета, тем самым вынуждая президента начать первым, — и эти двадцать шагов, отделяющих его от стола главы государства, Цой охотней бы прошел под прицелом снайпера, нежели под взглядом президента.
Президент заговорил — очень негромко.
— В своем иске швейцарская прокуратура, — сказал президент, — утверждает, что к скандалу, возможно, причастен я. Она утверждает, что деньги на счету Ревко — это не деньги Ревко. Это мои деньги. Какие у швейцарской прокуратуры доказательства?
Цой молча подошел к столу президента и положил на него кассету.
Обыкновенную видеокассету «VHS», производство фирмы «Сони», длительностью девяносто минут. Никаких наклеек на кассете не было.
Президент повертел кассету туда-сюда, потом встал и прошел в комнату отдыха. В отличие от большинства начальственных мест, она располагалась не сразу за кабинетом, а была отделена от него небольшим коридорчиком: в коридорчик же выходили туалет и столовая. В комнате отдыха президент сунул кассету в видеомагнитофон.
Видимо президент отвык сам обращаться с капризной техникой. Сначала он сунул кассету не той стороной, а потом перепутал кнопки.
Наконец президент справился с видеомагнитофоном.
На плоском плазменном экране возник Денис Черяга. Изображение было черно-белое, но довольно четкое. Черяга сидел вполоборота к камере. Так же, вполоборота, сидел его собеседник — Извольский.
Черяга сидел и курил.
— Он хочет тридцать девять лимонов, — сказал Извольский. — Говорит, что тридцать один уйдет выше, а восемь пойдет ему. Но за это он получает санкцию на уничтожение группы Цоя.
— Что значит выше? — спросил Черяга.
— На самый верх. Он сказал следующее: "Президент считает ненужным существование в России промышленной группы, настолько связанной с криминалом.
Но вы должны доказать свою преданность новой России".
Президент выключил видеомагнитофон.
— Кто этот второй, рядом с Извольским? — спросил президент.
— Денис Черяга. Куратор его службы безопасности. Он, кстати, в федеральном розыске за ряд совершенных им убийств.
— Человек, который это записал, до сих пор там работает?
— Он пропал, и, к сожалению… в общем, я думаю, что свой иск эти ребята начали готовить после его пропажи.
Президент протянул ладонь.
— Где оригинал записи?
Цой скрестил руки на груди.
— Разумеется, не со мной, — ответил он.
В комнату отдыха, неслышно ступая, вошли два личных охранника президента.
Президент поколебался, потом в упор взглянул на Цоя и спросил:
— Что связывало тебя и… этого бандита?
— Мы были друзья. И партнеры.
Президент кивнул, приглашая охранников садиться, и вышел. Цой услышал, как во второй двери, той, что вела из коридорчика в кабинет, с громким щелчком повернулся замок.
Когда Извольский вошел в кабинет президента, Цоя там не было.
Разумеется, Извольский понимал, что Цоя провели, а может быть — вывели — через комнату отдыха, но все равно ему невольно показалось, что Цоя просто пристрелили тут же, а кусочки кинули в шреддер. Такая уж атмосфера царила в кабинете.
Президент не сидел — молча стоял на фоне трехцветного флага, и выглядел он очень усталым. Чтобы президент был в Кремле в девять утра — это было явление исключительное. Работал он допоздна, — но зато и вставал не рано, как прекрасно было известно обитателям Рублевки, привыкшим, что дорогу для президентского кортежа перекрывают в десять-одиннадцать утра.
— Садись, — внезапно сказал президент, — а то еще ножки подогнутся.
Извольский сел. Он старался казаться невозмутимым.
Президент взял со стола бутылку с минералкой, свинтил крышечку и отпил из горла.
— Вячеслав Аркадьич, — мягко сказал президент, — я бы хотел понять, почему вы, человек, который неоднократно встречался со мной, и пользовался моим доверием — подал иск в американский суд? Изгадил репутацию России? Если вы узнали эту грязь о Саше, что, мне нельзя было ее показать? Добро бы Цой, я ему в жизни руки не подал. А вы? Зачем выносить сор из избы?
Извольский помолчал. Потом сказал:
— Я пользовался вашим доверием и поэтому я прилетел сюда. Хотя, скорее всего, это ошибка.
— То есть почему ошибка?
— Вы сами знаете почему Президент вопросительно поднял брови. Извольский молча протянул ему бумагу. Это была распечатка разговора. Разговор был такой:
А. (Альбинос) Со Слябом все вопросы будут сняты, он просто отдаст все сам своему дружку полпреду. А полпред сажает на холдинг Ахрозова.
С. (Собеседник) Бесплатно?
А. Сорок восемь.
С. Не фига себе число! Почему так дорого?
А. Саша у нас человек государственный. Клянется, что это не ему.
С. В каком смысле не ему?
А. Саша утверждает, что наш президент наконец нашел способ сделать так, чтобы бюджетные деньги не воровали. Саша утверждает, что способ таков: завести в Швейцарии личный счет г-на президента и направлять деньги с этого счета исключительно на благо отечества.
— Видео? — спросил президент.
— Аудио, — ответил Извольский. — Поверх распечатки легла аудиокассета.
— Кто такой Ахрозов?
— Один из моих директоров.
— Почему Цой лоббировал его назначение?
— Потому что Ахрозов работал на него.
Президент помолчал.
— Ты заплатил Саше тридцать девять лимонов?
— Да.
— Тогда почему ты решил, что Саша работает на Цоя?
Извольский долго молчал. Потом проговорил:
— Я не решил, что Ревко работает на Цоя, — сказал Извольский. — Я прикинул и понял, что если Ревко берет у меня деньги и не отдает обещанного, то скандала он может избежать в одном-единственном случае: если я буду мертв. Моя смерть будет нужна, чтобы обвинить в ней Цоя и расправиться с ним, точно так же как смерть Степана — это лучший способ обвинить меня.