Недоговорив, он поворошил костер. Стайка ярких звездочек устремилась в ночную мглу. Молодой человек с какой-то тоской проводил ее взглядом. Сейчас он напомнил ей Лэппиуса, больше всего любившего бесконечность дорог и вольную свежесть ветра.
— Знаешь, а ты совсем не похож на правителя.
Он невесело усмехнулся:
— Звучит как комплимент.
— Правители Митриля вызвали у меня стойкое желание держаться от них подальше. Линнок утверждает, что правители Кросса такие же. А может даже хуже.
— Он прав.
Некоторое время они сидели, каждый погруженный в свои невеселые думы, глядя на веселые язычки огня. Ночь была теплая, а стрекотание цикад было таким громким, что заглушало потрескивание костра.
Прочистив горло, она задала новый вопрос, чтобы нарушить молчание, которое с каждой минутой становилось все невыносимей:
— Ты снова превратишься в крысу?
— Да, — неохотно отозвался Коросс. — Но может это и не так и плохо. Маг из меня сейчас никакой, и я вряд ли смогу защитить, если вы с Линем встретите достаточно сильного противника. Зато в теле крысы удобно прятаться от лишних глаз.
— Но почему так все произошло? Что пошло не так?
Он долго молчал, и когда она уже не ожидала никакого ответа, заговорил:
— В шкатулке должен был лежать образец моей крови, взятый до того, как я свершил трансформацию. Он бы запустил обратный процесс. Но туда что-то подмешали, и превращение свершилось не полностью. А самое печальное — скорее всего, это сделала моя сестра.
— Зачем ей это было нужно?
— Тантоссе всегда хотелось власти, а сейчас наш отец при смерти. Ей представился очень хороший шанс осуществить мечту. Вот она и решила им воспользоваться, устранив меня, как конкурента.
— И что ты теперь намерен делать?
Он вздохнул:
— Пока не знаю. Я многим ей обязан. Она учила меня всему, что я должен был знать как будущий правитель; утешала, когда случались неудачи; давала хорошие советы, когда я в них нуждался; придумывала развлечения, когда мне было тоскливо. Несколько раз она спасала мне жизнь, рискуя собственной, когда я по глупости попадал в крайне неприятные ситуации. Так тяжело, когда человек, которого ты любишь и, казалось, понимаешь, оказывается опасным незнакомцем.
— Это так, — грустно отозвалась девушка и попыталась заставить себя встать. — Надо возвращаться. Сегодня был тяжелый день, и следует хорошенько отдохнуть…
Коросс прижал ее к себе, не отпуская.
— Лани, — вздохнул он, — пожалуйста, не уходи.
У нее и не получилось бы. Ее тянуло к Короссу с неодолимой силой. Это было каким-то наваждением. Слова Шута о том, что от правителей надо держаться подальше, предостерегающим звоном колокола стучали в ее голове. Но это лишь еще сильнее усиливало почти болезненное притяжение. Отчаянно краснея, она попросила:
— Тогда поцелуй меня. Пожалуйста.
— Лани! — прошептал он, касаясь ее губ губами.
Нерешительно, словно сомневаясь. А затем снова поцеловал. Теперь глубже, полнее. Так, что у нее перехватило дыхание.
— Подожди, — выдохнула она, и Коросс послушно отстранился.
— То что я испытываю к тебе… Это сводит меня с ума, — прошептала она, снимая кольцо. — Ты же говорил, что тебе сейчас нужно много Силы? Так возьми у меня! Освободи меня от этой безумной страсти.
Судорожно вздохнув, он коснулся ее губ. Земля качнулась, стремительно уносясь куда-то вниз. Она не заметила, как все, что разделало их, оказалось отброшенным в сторону, и вздрогнула, когда прохладное тело накрыло ее, всю дрожащую то ли от холода, то ли от предвкушения чего-то неведомого. От этого прикосновения, она вспыхнула, как шалашик дров от одного щелчка. И каждое прикосновение все сильнее разжигало пожар, заставляя плавиться от наслаждения.
Ее разбудили брызги воды на лицо.
Шут был в одних штанах, а с волос его стекала вода, оставляя прерывистые дорожки на поджаром мускулистом теле. Его глаза опять сверкали ярко, словно звезды, а на мраморной коже лица обозначился легкий намек на румянец. Чем-то неуловимым он был удивительным образом похож на Коросса. Возможно хищной грацией движений, а может открытым взглядом, в котором за шторами вечной насмешки пряталась чуткая внимательность.
— Привет, грешница, — поздоровался Шут и засмеялся, увидев, как густо покраснела Ланетта, подтягивая к самому носу плащ. — Вот оно закостенелое женское тщеславие в полной красе! Где твоя неприметность? Куда потерялись уныние и болезненный вид? И что, по-твоему, я теперь скажу Папаше Моту? Ты же обещала мне не смывать мой макияж, пока мы не найдем какое-нибудь укромное место! И что я вижу?!? Волосы влажные, лицо чистое, глазища светятся. Просто стыд и срам какой-то!
— Но ты тоже купался, — растерялась она, глядя на насмешника.
— Но ты это сделала раньше! — обвиняющее заметил Шут.
— Ну, может на пару часов. Так что мое тщеславие не намного закостенелей твоего, — невольно улыбнулась Ланетта.
Девушка чувствовала себя удивительно отдохнувшей и наполненной звенящей легкостью, от которой хотелось летать. Отсутствие и тени осуждения на лице приятеля было очень приятно. Но еще больше ее радовало то, что вчерашнее уныние и печаль растаяли у него без следа. Перед ней снова стоял неунывающий жизнелюб.
— А где наш заколдованный принц? — спросил Шут, оглядываясь.
— Где-то здесь. Он снова стал крысой, — грустно поведала Ланетта.
— Ну и к лучшему, — легкомысленно заметил Линнок.
Двинувшись к пасшимся невдалеке коням, он бросил не оборачиваясь.
— Ты, давай, одевайся и пошли завтракать. Папаша Мот дал нам полчаса на все про все. А затем в путь. К вечеру он намеривается дать представление в Кобси. А заодно и потренироваться.
На поляне царило деловое оживление. Ланетта и Шут, наскоро перекусив, тот час включились в общую работу, помогая загружать тюки с вещами в повозку, готовя ее к отбытию. Конечно, циркачей заинтересовала перемена во внешности их новых друзей. Но Шут объяснил это перевоплощение действием чертовски дорогого кросского снадобья, которое Линь, как заботливый брат, сначала попробовал сам, а потом уже разрешил выпить своей сестре. Циркачей вполне удовлетворило несколько неуклюжее объяснение. Больше к ним с расспросами не приставали.
В фургоне было уютно. Стучали мерно подковы, повозка мягко подпрыгивала на небольших неровностях. Ланетта и Ртуть сидели рядышком, глядя на убегающую назад дорогу. Шут и Ужик пристроились около девушек, прислонившись к стенам фургона. Коросс прятался где-то в глубине, но Ланетта остро ощущала его присутствие. От этого по телу пробегали приятные мурашки. Пока Папаша Мот правил лошадьми, остальные артисты вели неторопливую беседу.
— Я не очень давно прибилась к Папаше Моту, — обстоятельно и со вкусом рассказывала Ртуть о себе. — Сбежала из дома. Родители мечтали, чтобы я удачно вышла замуж за какого-нибудь преуспевающего ремесленника или купца, нарожала детишек и жила долго, сыто и счастлива. А я всегда была сорванцом. Когда мне нашли солидного жениха, я сбежала. Какое-то время переходила из труппы в труппу, понемногу обучалась искусству, но удержаться долго нигде не могла. Пару месяцев назад решила перебраться поближе к столице. Смотрю, на обочине стоит повозка. Какой-то страшилка у нее колесо меняет, а грустный старикан сидит рядом и слезы льет…
…Его жаркие поцелуи кружили голову, а неторопливые движения наполняли все тело негой. Ей казалось, что они плывут по бескрайнему океану, неторопливо покачиваясь в теплых ласковых волнах…
— …Потом он мне рассказал, что от него дочь ушла, — громко фыркнула Ртуть, и задремавшая Ланетта невольно вздрогнула. — Я ему так и сказала — ушла, потому что дура. От такой жизни уйти! Вечная дорога, новые люди, приключения! И все это променять на мужика. Представляете, она решила стать женой булочника!
— Какой кошмар! — возмутился Шут и сладко зевнул. — Как я понимаю твое негодование!
— Нет, в самом деле, — не на шутку заведясь, продолжала Ртуть. — Ломать собственную жизнь из-за мужика! Да их только свисни — сами за тобой побегут… На задних лапках!