- Как себя чувствуете, барышня? – спросил подошедший ко мне Ярополк и я подняла взгляд от мысков кед. Так и хотелось крикнуть: паршиво!
- Терпимо, - ответила устало. – Не найдется ли для меня стаканчика воды?
- Отчего же не найдётся, хм, фляга целая на второй подводе, - и, повернувшись корпусом, крикнул кому-то: - Степан, принеси раненной воды напиться.
Вновь повернулся ко мне и пристально вгляделся. Я опустила взгляд, не готовая к беседе, но ощущая кожей интерес кавалергарда. Спустя пару минут подошел тот, кого звали Степаном, и протянул мне большую жестяную кружку.
Я удивлено посмотрела на бородатого и седого мужчину в штатском: штаны по типу бананов, зауженных внизу и черную рубаху до середины бедра из грубой ткани. Незнакомец выдавил улыбку и кивнул.
- Спасибо, - я взяла чашу, размером с ковшик и, заглянув внутрь принюхалась. Не доверяла я актерам-военным, так тщательно меня оберегающим.
Но инстинкт выживания пересилил и я большими глотками утолила жажду. Не отравят же они меня в конце-то концов. Пока смотрела в дно кружки, пропустила появление нового персонажа: подошёл поручик и недовольно оглядел наш трио.
- Что за хороводы вокруг барышни?
- Пить попросила, Аверьян. Ты чего раздухарился?
Сташевский поглядел на меня сверху и с сарказмом произнес:
- А потом снова по кустам плутать?
Я не ответила на провокацию. Вернув посуду седовласому, поблагодарила и, обхватив себя руками, отвернулась, глядя на высокий утес. К вечеру стало заметно прохладнее.
Слышала возню и разговор за спиной, но пропустила уход двоих. Украдкой взглянула на сапоги, по выправке уже поняв, что Сташевский остался и буравит моё темечко. Зашевелился. А через мгновение на спину легло что-то тёплое, уютное. Я от неожиданности дёрнулась и вскинула голову, встретившись с голубыми глазами поручика.
- Продрогли гляжу. На вот мундир мой, согреет, - и отнял от меня руки.
Я хотела вернуть его вещь и заявить, что мне от него ничего не нужно, но искренняя забота в глазах и тепло, что окутало озябшие плечи, требовали поблагодарить мужчину.
- Спасибо.
Немного еще постояв, глубоко вздохнул и отошел. От его одежды пахло хвойной смолой, табаком и конским потом. Но запах не раздражал, он был новым для меня, загадочным и вызывающий странный внутренний трепет.
В село мы отправились спустя два часа. И ехать мне пришлось на лошади, в седле рядом с моим стрелком, так как две повозки загрузили оружием, силками и добытой дичью.
Поначалу я, шокированная, уставилась на предложение ехать в седле. Но у меня не осталось выбора, кроме как идти пешком, ехать с мертвыми тушками или на лошади. Я не могла показать своих страхов и неумения перед Аверьяном. Но залезть в седло без его помощи мне не удалось. И под всеобщее улюлюканье и подразнивание коллег мужчина, подкинув меня под попу, помог забраться в седло. Краска стыда снова залила мне лицо, когда послышались скабрезные шутки и пошлости, на которые поручик лишь посмеивался и довольно улыбался.
Спустя пять минут и он оказался на лошади, позади меня. Я максимально отстранилась от мужчины, вцепившись в луку седла. Не знаю чего я больше опасалась: упасть с лошади в момент езды или чтобы грудь незнакомца терлась о мою спину.
От напряжения ныли мышцы, руки дрожали, а пальцы вцепились в космы коня, веря, что в них защита и спасение. Встречный ветер холодил неприкрытую грудь, и я постоянно сводила полы мундира.
- Я так Вам противен, что готовы свалиться под копыта коню? – произнес сосед за спиной.
Мы сбавили темп, перейдя на шаг и, отставши от остальных всадников. Аверьян, осмелев, потянулся за своей одеждой. Я с волнением обернулась.
- Снимите его с плеч и проденьте в рукава, - приказал, послав строгий взгляд. – И застегните на верхние пуговицы. Не хватало, чтобы лихорадку подхватили, - приговаривая, помог облачиться в мундир.
Я покорно исполнила приказ, понимая разумность предложения – заболеть не хотелось. А потом поручик, придвинул меня к своему телу и, прижав теснее рукою, приказал лошади перейти на галоп, держа поводья одной рукой. Я откинулась на сильную грудь и зажмурила глаза, молясь про себя чтобы мы не разбились от быстрой скачки, контролируя лишь дыхание и руку Сташевского, что лежала поперек талии в защитном жесте.