Хельга слушала с наслаждением незатейливую песенку о том, как месяц медленно выходит на небо, зажигаются звезды и дарят всем сладкие сны. Ей никогда не пели перед сном. Матильда Лисс была хорошей матерью, но говорила, что совсем не умеет петь, поэтому вместо колыбельной — читала ей книги. Лишь теперь Хельга понимала, что это совсем не то. Важны не слова песни и не голос, а чувства, с которыми передается любовь; прикосновение, ласковое касание материнских рук, от которого теплее, чем от жаром наполненной печи.
— Вы плачете? — Хельга и не заметила, что Зелла уже не поет, а просто сидит рядом со спящей дочерью.
От слов знахарки девушка будто проснулась и, дотронувшись до своего лица, смахнула непрошеные слезы.
— Ваша песня… мне никогда не пели колыбельных, спасибо, — она чуть улыбнулась, заметила легкое удивление на лице Зеллы, и добавила с грустью, — Моя приемная мать не умела петь.
— Приемная… Но почему?
— Я дейм. У нас не так, как у обычных людей. Есть свои правила жизни, — вздохнула Хельга и подошла, укрыла девочку легким покрывалом.
Малышка пошевелилась во сне, и легкие локоны её волос соскользнули с тоненькой шейки, открывая прячущееся под ними родимое пятно. Не веря своим глазам, Хельга потянулась к изогнутой змее, так похожей на ту, что красовалась на шее наследника.
Зелла подскочила — быстрее, чем взлетает птица — и не позволила прикоснуться к дочери.
— Вы ничего не видели и никому ничего не расскажете! — заявила она твердо, крепко сжимая запястье девушки.
— Чья она дочь? — спросила Хельга, мягко освобождаясь от рук знахарки, — Если расскажете, кто её отец, я постараюсь сохранить вашу тайну.
Глава 43
Жусс прошел через портал и торопливо повернул в сторону беседки. Стемнело, но освещенная фонарями на входе, она сразу привлекла его внимание. Заблудиться он не мог. Жусс не любил опаздывать и часто приходил раньше назначенного времени. Сейчас же чувствовал, что его нетерпеливо ждут.
— Мой господин! — поприветствовал он повелителя, который теребил в пальцах снятую с руки тонкую перчатку.
При его появлении господин спрятал перчатку в глубокий карман своего пиджака и завел руки за спину.
— Жусс. Ты вовремя. Есть дело.
От проницательных глаз слуги не скрылось волнение повелителя. Но он не подал виду, что что-то заметил, так как умел надевать и носить любую маску, что нередко ему пригождалось. Сейчас же его лицо оставалось невозмутимым, а все жесты говорили о верности и покорности:
— Слушаю.
Повелитель задумчиво посмотрел на Жусса, который являлся для него скорее другом и соратником, чем простым слугой. Они многое пережили вместе, но всегда между ними проходила невидимая грань, которая не позволяла стать ближе. Верным было и то, что повелитель никому не доверял, порой, даже себе.
— Лисси славно поработала сегодня. Она вообще славная девочка. Вот возьми, — в руках господина появился увесистый расшитый золотом мешочек.
Жусса всегда удивляло желание кого бы то ни было расшивать золотом мешок, в котором лежат деньги. Притом, немалые. Бедняку такой мешок мог стать дороже тех монет, которые тот мог хранить в нем. Но, он, конечно, ничего не сказал на этот счет, а лишь покорно принял подарок для своей ученицы. То, что Лисси справилась с заданием, в этом Жусс нисколько не сомневался. Оставалось только выяснить, как глубоко она вошла в роль, и какие имеет для себя последствия.
— Благодарю, мой господин. Могу я узнать, как её самочувствие?
— Затем я тебя и позвал, — нахмурился повелитель. — Ей хуже, чем было в прошлый раз, и надежда только на твое мастерство. Помоги ей. Лисси Жер» Олом нужно увезти отсюда на некоторое время. Не хочу, чтобы она помешала моим планам. Её ненависть к Хельге д» Аймон переходит все мыслимые границы.
— Я же предупреждал вас… — Жусс недвусмысленно посмотрел на господина.
Тот, передернув плечами, отвернулся. Было видно, что ему неприятен этот разговор.
— Я знаю все, что ты мне можешь сказать. Но не тебе решать: что, как и для чего делаю — Я. Были причины. Мне нужно было заставить Ангелину сказать правду о сыне. Теперь я знаю, где его искать, — повелитель сделал два шага до стены и резко развернулся. На его губах играла торжествующая улыбка, — Я долго ждал, друг мой. Слишком долго! И, поверь мне, игра стоила свеч!