— Так это был ты… Сьюзен… ты… — только и сказал Джеймс. — Я знаю тебя. Я помню…
Он начал тихо сопротивляться, пытаясь вырваться, но с каждым его движением нейлон верёвки сильнее впивался в кожу. Теперь он начал вспоминать всё. Но не слишком ли поздно? Джеймс пытался найти слова, чтобы отвлечь этого человека.
— Ночь… при свечах… ремни…
— Думаешь, ты такой умный. Но ты был далеко не самым смышлёным, не правда ли? Тогда тебя защищала девчонка, но теперь её нет, — мужчина говорил таким резким голосом, способным, казалось бы, разрезать лёд; взгляд его остановился на Джеймсе.
Джеймс отчаянно вцепился в верёвку, пытаясь ослабить хватку и вырваться, просовывая под неё пальцы, его живот напрягся. Он не мог дышать. Он извивался, пытаясь освободиться; брыкался ногами в воздухе. Он должен выжить. Нужно заручиться помощью. У него впереди ещё целая жизнь. В отчаянных попытках застигнуть напавшего на него человека врасплох, Джеймс позволил своему телу казаться безжизненным. Как бы в таком случае этот человек смог его поднять?
— Встань на стул, — приказал человек, одним махом руки сметая снег со стула.
Джеймс стоял неподвижно; верёвка образовала борозду на его шее, тепло человека накаляло его чувства. Джеймс почувствовал в горле солоноватый привкус. Две руки обхватили его тело, подняли и усадили на один из садовых стульев, чьи ножки, качаясь, провалились в снег. Мужчина забросил верёвку выше по ветке прежде, чем Джеймс успел отскочить.
Снег пошёл быстрее и сильнее. Джеймс покачнулся, когда человек встал на второй стул и завязал верёвку.
— Судьбой тебе больше подойдёт висеть на яблоне, Джеймс, но её ветки недостаточно крепкие. Этот дуб куда лучше справится с этой задачей.
Он закрепил верёвку на толстой ветке ближе к стволу. Падающий снег затмевал луну, но тонкие лучи её жёлтого света пробивались сквозь пелену, освещая двор. Свисавшие ветви задрожали от дополнительного веса, и Джеймс молил о помощи, шевеля губами, но не издавая ни звука.
Прежде чем Джеймс успел сообразить и предпринять какие-либо действия, человек ударил ногой по стулу, и тот воткнулся в землю, усыпанную снегом.
Когда грудь Джеймса перестала вздыматься, язык вывалился изо рта, губы стали пурпурными, а кровь пятнами начала просачиваться на белках его глаз, он увидел луну, скользящую по небу между миллионами белых огней. Ему казалось, что он чувствует запах свежих яблок, в то время как тело его раскачивалось в безветренном воздухе, а кишечник опорожнился. Джеймс слышал хруст удаляющихся шагов; белые огни стали красными, затем чёрными.
Началась сильная снежная буря. Дикая метель библейских масштабов обрушилась на город. Тело Джеймса побледнело, сливаясь с белоснежным окружением, оно остыло в смерти.
Глава 8
Лотти открыла дверь машины и услышала, как из дома раздавалась музыка в стиле рэп. Почему она позволяла своим детям слушать такую дрянь? Потому что иначе они слушали бы это в другом месте, попытайся она им мешать. В любом случае, она не могла проверять все сотни песен на их айподах, телефонах и в интернете. Живи и дай другим жить.
— Я дома, — крикнула она.
Ответа не последовало.
На кухне царил беспорядок после готовки подростками. Пустые Pot Noodles, грязные вилки на столе и открытая полупустая бутылка «Кока-Колы». Более чем вероятно, что это остатки их завтрака — а точнее, ланча. За дверью валялись ботинки, туфли и кроссовки. На столе лежали нераспечатанные рождественские открытки и еще несколько, открытых ею, размякли от конденсата на кухонном подоконнике. Елка была в гостиной, вне поля зрения. Лотти не хотела ставить елку. Шон настоял, и теперь ему предстояло разобрать потрёпанную мишуру и украшения. Жестоко.
Лотти была рада, что вскоре все искусственные украшения отправятся на чердак. Она ненавидела, — точнее, презирала, — Рождество с тех пор, как умер Адам. Более трех лет назад. Рождество — семейный праздник, но сейчас ее семья была разрушена.
Но все же у нее сохранились и хорошие воспоминания о Рождестве. Они с Адамом пытались собрать игрушечную кухню в три часа утра после того, как уничтожили бутылку «Бэйлиса». Или как ждала его со смены из военной казармы рождественским утром, когда он пробирался тихонько, пока дети спали, а она отмечала в списке пункты, дабы убедиться, что ничего не забыто на чердаке матери. Однажды они забыли там заводную игрушку, и Адаму пришлось наспех вернуться и разбудить ее мать в два часа утра. Он называл Лотти трусихой. Лотти улыбнулась воспоминаниям. Адам не боялся ее матери. Лотти тоже, но у ее матери было достаточно аргументов для спора и без того, чтобы давать ей повод. По крайней мере, так она говорила Адаму. Порой ей казалось, что он любил ее мать больше, чем она сама. Его родители умерли в один год, друг за другом, когда ему было восемнадцать, поэтому, возможно, он ценил все, что Роуз делала для Лотти и детей. Но Лотти знала, что за действиями Роуз скрывалось глубокое, давнее чувство вины, и как бы она ни старалась, ей было никогда не избавиться от него. Каждое взаимодействие с матерью после смерти Адама заканчивалось разногласием. Грубые слова, старые обвинения и хлопающие двери. Из-за их последней ссоры Лотти не видела мать несколько месяцев, хотя знала, что мать звонила, чтобы увидеть детей, когда Лотти не было рядом.