Акул пера привлекали огромные, как озёра, льдинки бледно-голубых глаз.
У него тоже брали интервью, властно задавая вопросы и чиркая в блокноте. Перед ним не лебезили, как перед известными музыкантами, и Арс всегда гадал, кто же ведёт интервью, журналист или всё-таки он. Он старался отвечать равнодушно и резко.
— Арс. Пошли на сцену, я хочу начать шоу. Это грёбаное шоу!
Присевший перед ним на корточки человек — их барабанщик. Он лыс и коренаст, счастливый обладатель курчавой колючей бороды. Каждый новый знакомец, едва знакомство переходило в стадию: «дьявол, что-то с этого пива меня уже воротит; у меня со вчерашнего остался хороший коньяк…», считал своим долгом сказать Сургучу, что он похож на большое бритое яйцо. Сургуч, он же Сигыч, этим очень гордится.
— Чёрт подери, ты надрался, — с отвращением говорит Арс.
Сургучев поправляет съехавшие на нос тёмные очки. Руки высовываются из лямок майки, как две коряги, на бицепсах висят, как рукава растянутой водолазки, татуировки. Качество, на вкус Арса, так себе, русалка, обвивающая правую руку хвостом, больше напоминает тухлую селёдку на рыбном базаре, но Сургучев не хочет их сводить. Говорит, это для него память о лихой молодости.
Они любят посидеть и вспомнить о «молодых разгульных годах», как вздорные старики за партией в домино. Посмеяться, вспоминая как «бацали в гараже у дядь Коли», и погрустить, говоря друг другу, что это время никогда больше не вернётся. Они напиваются перед каждым концертом, в то время как их сверстники сидят, упакованные в пиджаки и галстуки, в офисах. Они считают, что всё успеют и что ещё молодые, упиваются лошадиными дозами наркотика, блюют на фанатов и таскают фанаток под мышками в номера отелей мимо обалдевших портье. Но их лица обращены к старости. В двадцать пять-тридцать они не прочь встретить старость, готовя для неё хитрющие улыбки и обещания «выбить пыль из своих старых тел».
Они считают, что всё уже просрали, вот в чём дело.
— Это мой способ, дружище, — отвечает Сургучев. — Твой способ — чёртов кокс, а мой — виски. Валим на сцену, нас там уже заждались.
Он исчезает из поля зрения. Открывается дверь, потянув за собой щупальца сигаретного дыма. Дым колышется в воздухе, словно желе, заполняет гримёрку до самого потолка.
Арс вминает сигарету в пепельницу и идёт следом за барабанщиком.
Между гримёркой и сценой помимо сигарет воняет горелыми проводами и алкоголем. Сигаретным дымом пронизана вся жизнь Арса, и он его практически не замечает. Как не замечает и некоторых людей — техники, полоумные менеджеры, какие-то ещё служащие сырым туманом проносятся мимо. Словно шестерни и детали огромной машины, допотопного музыкального автомата, что кушает долларовые купюры и порождает на свет музыку, такую же гремящую, механизированную, электронную. То, что они называют «живой музыкой». Живую музыку делают машины, вот так-то.
Внезапно кто-то загораживает ему мир, на плечах что-то белое и мягкое, как вата. Чужие руки. Женские руки. Из зелёного тумана придвинулось лицо в облаке чёрных волос, и в сигаретный дым проникла нотка лавандовых духов.
— Не очень-то ты похож на счастливца, — она улыбается, восковый лоб качается перед глазами Арса, как большое светлое пятно. — Ты возвращаешься на сцену. Разве не рад?
— Рад.
Он стряхивает с плеч руки, пытается её обойти.
— Ты пойдёшь без меня?
Да, я пойду без тебя, — хочет сказать он. — Ты такая же функция, как и все прочие. Обойдёмся на этот раз без функций, кукол с глянцевым телом, шепчущим тебе на ухо слова страсти.
— Я буду за сценой, — говорит она.
Даже не помню, как тебя зовут.
Он молчит, шатаясь и пытаясь схватиться за все стены сразу. Делает очередной рывок и, наконец, оставляет её позади.
— Я же вижу, что тебя что-то гложет. Я очень хорошо такие вещи чувствую.
— Отстань, — хрипло говорит Арс. — Мне нужно побыть одному. Я хочу сыграть этот чёртов концерт.
— Это из-за вашего гитариста, да? — она идёт следом, пытается заглянуть в глаза.
Может быть, из-за него. Может быть, всё, что он делает теперь, из-за Малыша.
— Нет. Это из-за тебя. Ты мне надоела.
Она, наконец, отстаёт. Кидается в спину вроде бы словами, но на самом деле кирпичами, кусками аппаратуры, техниками:
— Ну и иди. И не приходи ко мне потом. Ты мне больше не нужен.
Там, сзади, её комкает и затягивает устье коридора, словно в жерло унитаза. Арс вновь остаётся наедине с зыбкой и холодной кишкой подсобки. Его толкают — двое лысых, матерясь и оскальзываясь на кафельном полу, тащат колонку. Со стороны сцены доносятся глухие раскаты барабанов. Какая-то группа заканчивает выступление.