— Это не Франц Фердинанд и не Кипелов. Переживёт. — Говорит гортанно Лиходеев, сидя верхом на стуле. Дрожащими руками он вытаскивает из кармана мятую пачку, вынимает сигарету и пытается закурить.
— Мы с Сандрой умеем разруливать скандалы, — говорит Сургуч. Старый продавленный диван скрипит при каждом движении. Он с видимым усилием поднимает внушительный кулак. — Только скажите, кому настучать. А за мной не постоит.
Арс встаёт, неловко уворачивается от рук Сандры.
— Пойду посмотрю.
— На что? — опешила Сандра.
— На их выступление.
Он исчезает за дверью. Повисло растерянное молчание, сдобренное только неожиданным храпом Сургуча. Сандра хлопает глазами. Лиходеев ухмыляется. Блондинчик разводит руками:
— В этом весь наш Арс.
Арс обошёл зрительный зал по служебному коридору, перешагивая через вездесущих бабок со швабрами, и поднялся на балкон, откуда в сцену целила батарея прожекторов. Публика ещё некоторое время недовольно ворчала после преждевременного ухода «Снов», но вышедшие на сцену «Драм-машины» сорвали свою долю оваций. Причём немаленькую долю.
Арс закурил. Подошёл светотехник, тоже мусоля сигарету. Уважительно кивнул на музыкантов.
— Шпарят ребята.
Техник классический, с запущенными волосами и щетиной, низко надвинутой на глаза клетчатой кепкой. Такой есть в каждом полуразвалившемся доме культуры, где не чураются денег за рёв металла или болезненные завывания альтернативы. Может быть, он же есть и в тех, что чураются, но Арс этого наверняка не знал.
— Вся эта новомодная альтернатива не для меня. Но вот эти ничего. Знают своё дело. И мелкоте нравятся.
— Да, — соглашается Арс, не зная наверняка, услышит ли его техник сквозь гул аппаратуры. — Неплохи.
Гитарист, которому он зарядил в челюсть, на сцене с остальными тремя музыкантами. Играет очень неплохо. Правда, на взгляд Арса, перебарщивает с эффектами.
Пространство пульсирует, словно комок раковых клеток, окрашивается в воспалённом сознании Арса красным и коричневым. Болезненная цветомузыка для мозга, облепленного кокаиновыми бляшками. Танцевальный рок-н-ролл льётся со сцены, и толпа внизу танцует и подпевает вразнобой, едва не заглушая вокалиста. Лучи прожекторов такие плотные, что в них можно согреть руки.
— Пойду, — говорит Арс технику. — Хочу взять кое у кого автограф.
Кирилл вваливается за сцену, едва не запутавшись в драпировках, с облегчением всучивает кому-то из техников гитару. Следом, галдя и улыбаясь, тянутся остальные музыканты.
Отыграли. Хорош. Кто кого разогревает здесь непонятно, но толпа горячая, мягкая, податливая к любому движению, как разогретая лазанья, и вкусная. Можно ложкой есть. Выступали последними, поэтому достались только положительные эмоции.
— Эй. Кис-кис.
Кирилл оглядывается и… встречается взглядом с холодными голубыми глазами.
— Пошли.
Кирил вздрагивает.
— Куда — пошли?
— Прогуляемся.
Арс прячет глаза за тёмными очками. Поворачивается и уходит в темноту.
— Кирилл? — окликает басист.
Ястребинин машет рукой.
— Лёха, я к вам попозже… мне надо…
Кирилл пожимает плечами и двигается следом за Арсом, водя руками по темноте, шаркая и задевая предметы. В молчании они проходят плохо освещёнными коридорами, спускаются по лестнице и выходят на улицу. Впереди, засунув руки глубоко в карманы, Арс, и за ним, стараясь наступать след в след, Кирилл.
Москва шумит дождём, блестит хромом и краской на крыльях автомобилей. В ветре, что волочит по улице газеты и неоновые капли реклам, совершенно не чувствуется лето.
Арс идёт по краешку проспекта, равнодушно ступая в лужи, не оборачиваясь, сворачивает на какую-то улочку. Кирилл за ним. Кафе в мокром нутре, как осколок зеркала среди щебня, название скользит по краешку сознания Ястребинина и растворяется в смазливых ритмах танцевальной мелодии.
Они располагаются за столом, подходит официант.
— Водки. Хорошей. Что пьёшь?
— Ничего, — сглотнул Кирилл. — Пива.
— Ему тоже водку, — решает Арс. — Принесите нам графин.
Они сидят на втором этаже безымянного кафе. Музыка здесь почти не слышна, да и народу мало. У окна курит сигару какой-то хлыщ в пиджаке, в углу за лестницей шепчется парочка. В столовых приборах и глянцевых поверхностях отражается лицо, смешно растянутое во все стороны. Словно тебе снова восемь лет и мама повела тебя в комнату смеха. Синие занавески на окнах нагоняют приятную истому, и Кирилл краешком сознания удивляется, как здесь могут работать и не засыпать на ходу люди.