— Можешь начинать.
— Что начинать? А ты?
— Если нужно, я создам фон, — он ударяет в бочку. С потолка сыпется пыль, величаво колыхнулась в углу паутина.
— Так вот просто взять и сесть писать музыку?.. — Кирилл ощущает странную, неловкую беспомощность. — Мне нужны идеи, эмоции, какой-то материал, который я смогу взять за основу.
— Можем пойти и поискать приключений по соседним дачам. У них там собаки, и у всех есть оружие. Тебе понравится.
— Я всё же не понимаю, — Кирилл перекидывает через голову ремень гитары, подключает джэк. — Почему ты не попытаешься сам?
— Этот диск для меня сейчас значит больше, чем всё моё сраное творчество. Одна из причин — что я не хочу его им портить.
Арс курит, стряхивая пепел прямо под ноги.
— Потому что всё моё сраное творчество сводится к тому, что я бухаю после концертов, нюхаю порошок, чтобы что-то написать, отвешиваю кому-то пендалей и провожу ночи в ночлежках у голубых фуражек. А наутро боюсь вспоминать, что же там было вчера. Я хочу услышать радио в сердце. Я давно его не слышал.
Кирилл всмотрелся в полыхающие голубые глаза.
— Ты под кайфом.
— Нет. Под кайфом я не такой разговорчивый. Играй давай.
Они раз за разом прокручивают диск, пробуя на вкус одну песню за другой, и опять по кругу, пока высокий голос певицы не стал казаться чем-то очень обыденным, вроде пачки кефира или грязной тарелки в раковине. Курят, теперь уже оба, не заботясь о пепельницах и щедро удобряя паркет бычками. Молчат, но это молчание плодороднее любой беседы. Кирилл играет, вплетая в женский голос композицию, то плавную и предсказуемую, то нарочито сумбурную. Мелодии перетекают друг в друга, от одной песни к другой, сливаясь в нечто совершенно новое к третьей. Педали эффектов и различные примочки сползаются к Кириллу со всего зала, как будто обрели собственную жизнь. В данный момент Арс аккомпанирует на барабанах, в перерывах пьёт крепкий переслащенный чай.
Кирилл хмурится, глотает просроченные энергетики, которые в изобилии водятся в местном холодильнике. Бросает гитару, сбитые за ночь пальцы тонут в клавишах синтезатора. И снова гитара, в звук которой вплетаются одна за другой примочки и вау-вау.
Наконец, в изнеможении падает в кресло-качалку.
— Я должен увидеть её лицо.
— Что? — спрашивает Арс, но Кирилл продолжает:
— Поговорить с ней. Узнать, что ею движет, и какие мысли вращаются в её голове. Прекрасной, бля, головке.
Он осознаёт, что сказал, замолкает. Рот открывается и закрывается, как будто Кирилл надеется, что матерное слово одумается и вернётся к нему. Залетит обратно. Арс отставляет кружку и следит теперь за ним с интересом, как энтомолог за редкой бабочкой.
Кирилл краснеет и говорит чуть тише, теперь тщательно подбирая слова:
— Понять, как ей это удалось… Из того, что мы сегодня записали, мне нравится от силы пять-десять минут, но ни одна секунда не подходит к этим песням. Они либо слишком просты для них, либо слишком сложны. Разве я не прав?
Он смотрит на Арса.
— Прав. Получилось дерьмово.
Довольно долго они сидят в молчании, хмуро наблюдая, как светлеет за окном. Потом Кирилл вдруг расхохотался:
— Кассета.
— Что?
— Помнишь японский фильм про кассету, которая убивала тех, кто её посмотрит? Так вот, меня сведёт в могилу этот твой диск.
Арс пинает барабаны, сплевывает под жалобное гудение тарелки.
— То, что ты не можешь написать музыку на хорошие стихи значит только, что ты хреновый музыкант. Езжай домой, выспись. И завязывай с истериками.
— Да уж, — бормочет Кирилл, и его разбирает смех. — Она меня уже не отпустит.
На этой оптимистической ноте подкрался рассвет.
Глава вторая
В помещении шелестит музыка. «Испанское Небо» Криса Айсека, настолько ненавязчивая, что подчас кто-то за укрытым тенью столиком или у стойки ловит себя на мысли, что эта мелодия звучит у него в голове.
В этом кафе считают дурным тоном навязывать музыку. Поэтому место назойливого рока и дёрганой, нервной электронике здесь занимает блюз или джаз. Иногда включают рокабилли, соул и проверенный поп, вроде Мадонны. Изредка.
Люди приходят сюда разговаривать вполголоса — с кем-то, или даже сами с собой; дремать над горько-сладким коктейлем. Стучать кончиками пальцев по столу, конечно же, в такт музыке. Здесь сине-зелёный, прохладный полумрак, будто на дне океана. Зашторенные лампы водят белыми стрелами по помещению. Точно залётные лучики света, пробившиеся сквозь толщу воды, они бросают блики-монетки на поверхность круглых столов.