Это место бывало популярным. Бывало, как сейчас, почти пустым. Мода меняется, бары, не успевшие предугадать её прихоть, разоряются или превращаются в дешёвые разливайки. Но в это заведение мода периодически возвращается, заходит выпить кофе или кампари из высокого стакана.
Должно быть, послушать музыку.
Здесь тесно. Десять в беспорядке разбросанных столиков, и когда встаёшь и отодвигаешь стул, едва хватает места, чтобы не наткнуться на соседний столик. Поэтому тут так ценится вежливость. Встал — извинись перед соседями за причинённое неудобство. Официантки снуют меж посетителями, словно стрекозы или маленькие юркие рыбки.
Под ногами что-то шершавое и уютное. Если продолжить аллегорию с морским дном — наверное, это песок. Барная стойка загромождена всякими приятными предметами. Здесь старинный проигрыватель с целыми стопками винилок. Он не работает, родные колонки Audiowood подключены к компьютеру у бармена. Несколько декоративных курительных трубок на подставках. Книги в массивных обложках; книги также стоят среди бутылок и кранов с выпивкой. Кальян, на этот раз действующий.
Двое мужчин сидят за одним из дальних от двери столиков. Лысый здоровяк довольно поглаживает бороду, когда он двигается, протягивает руку за кусочком лимона или орешками, стул скрипит под его массивным задом. Глаза закрывают огромные тёмные очки, неуместные в этой атмосфере. Белая майка и потёртые шорты, на ногах сандалии. Сургучев пьёт крепкий чёрный чай, и его товарищ периодически косится на чашку в мясистых пальцах, словно не может в это поверить.
— Вообще люблю я это дело, — говорит Сургуч. И прибавляет: — Чайку приляпать. С лимончиком вприкуску.
Лиходеев качает головой. Пиджак на его плечах беспокойно шевелится при этом движении, не то тёмно-синий, не то зелёный, не разобрать. Галстук не затянут, чтобы не давил на шею.
Они мало разговаривают. Мужчины, пережившие вместе в прошлом немало пьяных приключений.
— Как идут дела? — спрашивает Сургуч. Подбородок и щёки морщатся от широкой усмешки. — Вроде, неплохо.
— Вроде, неплохо, — как эхо повторяет Лиходеев. — Сам знаешь, то так то сяк. Моя меня уже запилила. Мол, все музыканты как музыканты, бухают и блюют в подъезде.
— Бизнесмен, мать твою, — усмехается Сургучев. Ковыряет в носу. — Ей просто скучно. Своди её куда-нибудь, трахни в общественном туалете.
— Без тебя разберусь.
Лиходеев хмурится, болтая в стакане остатки рома с колой. Смотрит в окно, где ветер комкает мусор, усопшие листья, и швыряет их на решётку, которой затянуто окно полуподвального помещения. Дождя нет, однако всё небо затянуло тучами. Так, должно быть, выглядят лёгкие заядлого курильщика.
— Я бы на твоём месте давно уже того, — не унимается Сургучев.
— Что — того?
— Свалил отсюда. С таким-то капиталом.
— Ты и на своём месте вполне можешь это сделать. Ты ведь очень неплох в своём деле. Такие люди везде смогут устроиться.
Сургучев откидывается на спинку стула.
— Это верно. С удовольствием съездил бы в какую-нибудь басурманию, попугать ихних девок. Но это ведь надо суетиться. А я суеты не люблю.
Лиходеев морщится, закуривает.
— Ты как говно, Серёга. В какую сторону понесёт, туда и следуешь.
— Не. К немцам я не поплыву. Сам подумай, ну кому я там такой нужен? Возьмут меня на работу как барабанщика или как программиста на Java, будут платить реальное лавэ. Буду ходить, как ты, в этих пидорских шмотках. На работу не опоздай. На вокзале не спи. Пива на рабочем месте не пей… там даже жигулёвского нет! Буду заказывать из-за гранцы. Писать мамаше: мамаша, вышлите-ка мне пару палеток жигуля, соскучился я по родной «Балтике». Это ещё и к тому, что буду я ругаться матом, и никто не будет меня понимать.
Секунд десять Лиходеев размышляет, при чём тут Германия, и, наконец, понимает что под немцами Сургучев имеет ввиду всех иностранцев вообще. Говорит:
— Будешь пить экспортное.
— Да ну тебя, — Сургучев с шумом отхлёбывает из чашки, оставляя на донышке чаинки и сахар. Привстаёт, отчего стол и стул разъезжаются в разные стороны, распираемые его пузом. Машет бармену, требуя наполнить чашку снова.
— Хороший у тебя тут чаёк. Настоящий.
Лиходеев не реагирует, и Сургучев прибавляет всё с той же усмешкой: «Это ведь тоже твой бар. Никто не знает, а на каждой офицанточке здесь отпечаток твоего хрена. И на каждом столе. Вот здесь», — он хлопает ладонью. Салфетница покачнулась и опрокинулась набок.
— Да нет, — вяло отмахивается Лиходеев. — Просто мне нравится сюда приходить.