Я покачала головой.
— Полиция ведет расследование. Я уверена, они найдут того, кто это сделал.
Он метнул на меня взгляд, затем снова уставился на газету.
— Не могу поверить, что ее больше нет.
— Ты много с ней виделся? — спросила я.
Он пожал плечами.
— Время от времени. Случалось, помогал ей с математикой, когда ей требовалось. Она была милая. Никогда не говорила мне гадостей. Она не обращала внимания на… на это. — Он указал на свое тело внезапно неловким жестом. Я прикусила губу, когда его лицо исказилось, он уронил голову на руки и плечи его затряслись. Я похлопала Пола по руке, желая успокоить. Через пару минут он поднял на меня глаза. Лицо у него раскраснелось и блестело от слез.
— Просто я… просто я скучаю по ней.
— Я тоже, — прошептала я, едва сдерживая слезы. — Я тоже.
Уходя, я посоветовала Полу делать что-нибудь еще, кроме как сидеть целый день за компьютером.
— Тебе следует подумать о возвращении в школу.
— В школе скукота.
— Школа — наилучшее для тебя место, — возразила я. — Жизнь не ограничивается компьютером. Когда в последний раз ты читал книгу не о математике или технике?
Он выразительно закатил глаза.
— Хорошо, учительница. Я прочту что-нибудь другое.
— Да уж постарайся.
Я помахала ему и пошла через дорогу, размышляя о том, какие романы ему могли бы понравиться, — я бы взяла их в школьной библиотеке. Мальчик он умный, это ясно, но ему нужно расширять кругозор. Я решила поговорить об этом с Дэнни. А затем я бы спросила о Чарли. Из всех разбитых жизней — Чарли, моей, Дэнни, даже маминой — жизнь Пола еще можно было склеить.
Запах дома Кинов и через несколько часов еще не выветрился из моей одежды и волос. Не особенно анализируя причину, я как одержимая занялась уборкой дома — вытирала пыль, пылесосила, подметала — по полной программе. Я вымыла ванную комнату и свою, но не тронула гостиную, где проводила дни мама, сидя перед телевизором, причем всякий раз, когда на дне стакана оставался глоток выпивки, стакан наполнялся словно по волшебству. Едва я просунула голову в дверь, мама ответила мне взглядом, который составил бы честь самой Медузе. И я убралась.
И только стоя на коленях и отдраивая плиту, я поняла — это реакция на грязный дом через дорогу, где все, к чему я прикасалась, было покрыто жирной пленкой, а все поверхности усыпаны крошками. Мне нестерпима стала мысль, что наш дом мог показаться постороннему человеку таким же — неопрятным, неухоженным, унылым. Я полила растения на кухонном подоконнике, хотя они были полумертвыми и совершенно некрасивыми. Окна у меня засверкали, пол засиял, а затхлость неподвижного воздуха сменилась химическим лимонным ароматом и не по сезону свежим ветерком с улицы. Я даже вытащила все из недр кухонных шкафов и протерла. Разная бытовая техника, которую я с трудом узнавала, не говоря уже о том, чтобы уметь ею пользоваться, выстроилась на рабочем столе, ощетинившись штепсельными вилками на свернутых шнурах. Я сомневалась, что любой из этих агрегатов прошел бы современный тест на безопасность; судя по их виду, они вспыхнули бы при одном включении в сеть. Я нашла блендеры, миксеры, даже прибор, в котором с изумлением опознала йогуртницу. Я не раздумывая сложила устаревшую технику в коробку. В почтовый ящик нам бросили листовку с просьбой о пожертвовании. Обходили наши дома рано утром в субботу и интересовались ненужной кухонной утварью. Эти вещи явно оказались ненужными. При всем желании я не могла представить себе человека, которому они подойдут, но так все же было лучше, чем просто выбросить их. В дальнем углу другого шкафа, за стопкой тарелок в розовых цветочках, которые я не помнила, так как на моей памяти мы никогда ими не пользовались, я обнаружила маленькую пластмассовую тарелочку и чашку с узором из клубники. Я села на пятки у открытой дверцы, вертя эти предметы в руках. Я не видела их много лет. До того как пойти в школу, я пользовалась только ими. В альбоме даже осталась фотография, где нас с мамой засняли в саду, мне тогда исполнилось три года. Я ела сандвич с моей особой тарелочки, а мама держала надо мной игрушечный зонтик, защищая от солнца. Это, должно быть, происходило в середине лета — на ней был полосатый сарафан на бретельках. Острое и яркое воспоминание о том, как я сидела на траве вместе с мамой. Любовь, снисходительность, забота, нежность — когда-то я ощущала это. Просто мое везение кончилось, когда с Чарли случилось несчастье.