— Чарли играет в теннис.
Я начинаю раздражаться. В комнате жарко. У стула, на котором я сижу, блестящее пластиковое сиденье, и мои ноги к нему прилипают.
— А что еще?
Я не знаю, какого ответа она от меня ждет.
— Кто-то подходит, Сара? Кто-нибудь говорит с Чарли?
— Не… не знаю, — в конце концов отвечаю я.
— Подумай, Сара! — Я слышу возбуждение в голосе Оливии. Она забыла, что должна сохранять спокойствие.
Я подумала. Я помню только то, что помню. Ничего другого нет.
— Я хочу есть, — заявляю я. — Могу я идти?
За спиной у меня слышится вздох и звук захлопнувшегося блокнота.
— Ты не спала, да? — говорит она поднимаясь, выходит вперед и встает передо мной. Лицо у нее розовое, а губы кажутся сухими.
Я пожимаю плечами.
Она ерошит свои волосы и снова вздыхает.
Когда мы выходим в коридор, навстречу нам вскакивают мама и папа.
— Ну как дела? — спрашивает папа, но обращается к Оливии. Ее ладонь лежит у меня на затылке.
— Прекрасно. По моему мнению, мы делаем успехи, — произносит Оливия, и я с изумлением поднимаю к ней голову. Оливия улыбается моим родителям. — Приводите ее на следующей неделе, и проведем еще один сеанс.
Я вижу, что они разочарованы. Мама отворачивается, а папа начинает хлопать себя по карманам.
— Сколько я вам… — начинает он.
— Не волнуйтесь, — быстро говорит Оливия, — вы сможете расплатиться по окончании последнего сеанса.
Он кивает и пытается улыбнуться ей.
— Идем, Сара, — говорит он и протягивает мне руку.
Оливия легонько встряхивает меня, прежде чем снять руку с моей шеи. Это выглядит как предостережение. Когда она меня отпускает, я бегу к отцу. Мама уже дошла до середины коридора.
По дороге домой дождь струится по окнам машины и барабанит по крыше; я признаюсь родителям, что не хочу нового сеанса.
— Даже слушать не желаю, — говорит мама. — Ты поедешь туда, хочешь ты того или нет.
— Но…
— Если она не хочет туда ездить, Лора…
— Почему ты всегда занимаешь ее сторону? — Голос у нее пронзительный, злой. — Ты ее балуешь. Тебе наплевать, как много это значит для меня. Да тебе и на твоего сына наплевать.
— Не говори глупости, — произносит отец.
— Это не глупость, а желание испробовать все возможности, чтобы его найти. — Большим пальцем она указывает назад, на меня. — Она — единственная ниточка, которая ведет нас к пониманию того, что случилось с Чарли. А она не может, или не хочет, говорить об этом. Это должно помочь и ей тоже.
Не помогает. Я очень хорошо это знаю.
— Прошел не один месяц, — говорит папа. — Если бы она видела или слышала что-то полезное, мы уже знали бы это. Ты должна оставить все, Лора. Ты должна позволить нам продолжать жить.
— Как, скажи на милость, мы будем жить? — Мамин голос прерывается, ее трясет. Она оборачивается ко мне. — Сара, я больше не хочу слышать твоих жалоб. Ты снова туда поедешь, будешь разговаривать с Оливией и расскажешь ей, что произошло… расскажешь, что ты видела… потому что если ты этого не сделаешь… если не сделаешь…
Окно рядом со мной запотело. Я протираю его рукавом и смотрю в образовавшуюся прогалинку на бегущий снаружи мир. Я вижу автомобили, людей и стараюсь не слушать мамин плач. Это самый грустный звук на свете.
Глава 10
Утро наступило значительно раньше, чем я ожидала. Сквозь шторы проник пульсирующий свет, и мне понадобилась секунда, чтобы понять: он ярче холодной голубизны утра, и что рассветный луч совершает размеренное движение со скоростью два оборота в секунду.
Я приподнялась, опираясь на локоть, и словно в калейдоскопе, который встряхнули, расплывчатые звуки, доносившиеся снаружи, внезапно распались на различимые составляющие. На деревьях у меня под окном, издавая резкие, отрывистые сигналы тревоги и раздражения, щебетали потревоженные птицы. Как будто в ответ трещали и пищали рации и негромко бормотали взволнованные голоса. Работали двигатели — автомобилей было несколько. Пока я прислушивалась, в переулок въехал еще один, въехал быстро, потом заскрипели тормоза, и мотор выключился. «Кто-то торопится», — подумала я, садясь в постели и откидывая с лица волосы. Затем шаги, размеренные и целеустремленные, слишком близко от дома, чтобы я могла сохранять спокойствие. На дорожке защелкал вылетающий из-под ног гравий, и я вздрогнула, внезапно потеряв охоту выяснять, что случилось. Желание отвернуться к стене и натянуть на голову одеяло было почти неодолимым.
Я не смогла так поступить. В следующую секунду я выскочила из постели, в два шага оказалась у окна и отдернула штору, чтобы выглянуть наружу. Все еще была ночь, ну или близилась к концу. На другой стороне дороги я увидела два полицейских автомобиля, они и потревожили мой сон, их мигалки вспыхивали несинхронно. Прямо напротив дома стояла машина «скорой помощи». Задние двери оказались открыты, а сквозь полупрозрачные боковые окна я видела какое-то движение внутри. Группка полицейских сосредоточилась у задних дверей «скорой», и, вздрогнув, я узнала в одном из них Блейка. Это его машину я услышала, когда та въехала в тупик, он бросил ее под углом к тротуару в нескольких ярдах дальше по улице и оставил дверцу открытой, спеша выбраться наружу. Викерс сидел на пассажирском сиденье, прикрывая глаза от верхнего света. Глубокие морщины на лице выглядели темнее и глубже, но была ли эта перемена в его внешности вызвана игрой света, ранним временем или гнетущей тревогой, сказать трудно. Наверное, всеми тремя факторами.