Но самая главная причина, побудившая меня ничего не говорить Викерсу, оказалась более основательной: я ему не доверяла. И была абсолютно уверена, что и он не доверяет мне. Цеплялся ли он за смущение, которое я испытывала в связи с Джеффом, или у него имелись какие-то свои собственные соображения, но впервые в том, что он мне говорил, чувствовалась резкость. И мысль об этом заставила меня соблюдать осторожность. Я с трудом вернулась в настоящее, к реальности озябших ног и до ужаса одолевающей зевоты, и приготовилась потягаться умственными способностями с этим полицейским.
Викерс отдохнул, помолчав, но теперь он снова повернулся ко мне, блестя своими все подмечающими глазами.
— Если бы вам стало известно нечто относящееся к делу в свете сказанного мной — в смысле, если бы вы знали, будто есть связи, о которых мне следует знать, — вы сообщили бы мне, не так ли?
— Но ведь вы опускаете нечто очевидное, — скованно проговорила я, осознавая, что Викерс подталкивает меня в этом направлении, и если я уклонюсь от упоминания об этом, то вызову гораздо больше подозрений, чем ликвидирую. — Ведь я тоже знала Дженни. Учила ее. Я нашла ее тело. И все это, — я махнула рукой в сторону машины, не желая вдумываться, что это может означать, — случилось у моего порога. Поэтому я нахожусь в самом центре ваших совпадений, вам не кажется?
Викерс тонко усмехнулся, и я с грустью убедилась в правоте своих подозрений. Но он мне нравился… Я собрала все имеющиеся у меня способности к логике.
— Мне, однако, кажется, что в ваших рассуждениях есть ошибка.
Он поднял брови.
— Это не имеет ко мне никакого отношения. Мне ничего не известно о случившемся с каждым из них. — В моем голосе появилась легкая, едва уловимая нотка усталости. — Иногда бывают просто совпадения. Почему должна быть связь между двумя этими событиями? — Или даже тремя? Я еще больше утвердилась в правильности своего поступка, не дав в руки Викерсу это скромное оружие.
— Связь не обязательно должна быть, но пока я собираюсь допустить ее существование. Ваше нежелание или неспособность ее увидеть отнюдь не означает, что вы не знаете ничего, возможно, представляющего для меня интерес. Два подобных преступления — два жестоких нападения… разумеется, я собираюсь обнаружить связь.
— Я думаю, вы ищете схему, которой нет, поскольку прежде всего понятия не имеете, что случилось с Дженни. Добавьте это в ваше уравнение.
— У нас несколько линий поиска. В настоящее время мы не имеем права обсуждать их с представителями общественности, но данное расследование ведется очень активно.
— А с виду не скажешь, — ядовито заметила я. — Впечатление такое, будто у вас нет ни идей, ни доказательств и вы пытаетесь построить какие-то гипотезы, над которыми работаете с момента обнаружения тела Дженни. Я знаю, как работает полиция. Когда у вас нет доказательств, вы начинаете заниматься творчеством. — Мне вспомнилось лицо моего несчастного отца, с которым снова и снова беседовали. Облако подозрительности, окутавшее нашу семью… если бы полицейский, который вел расследование, постарался, оно могло быть развеяно. Я опять заговорила, негромко, со страстью: — Даже не думайте, что я намекаю на себя. Я никак с этим не связана и не понимаю, почему обстоятельства складываются так, что заставляют вас думать, будто я имею к этому отношение. Я знаю только одно: я с самого начала старалась оказать как можно больше помощи. Мне неизвестно, почему это случилось с Джеффом или почему убили Дженни, но если бы я располагала хоть какими-нибудь сведениями, то давно сообщила их вам.
— Посмотрим, — произнес Викерс, холодно глядя на меня. — Посмотрим.
— Вы закончили со мной?
— Пока да. Но вы еще можете нам понадобиться. — Викерс зашагал к автомобилю Блейка. — Не уезжайте никуда надолго, хорошо?
Я гордо проследовала к своему дому. Зеркало в прихожей отразило мои побелевшие от ярости глаза и растрепанные волосы. Губы оказались сжаты в тонкую линию, и я расслабила их только усилием воли. Я догадывалась о намерении Викерса вывести меня из равновесия, и это ему удалось. Но еще я понимала, что не знаю ничего полезного для него. Нападение на меня уводило в сторону, но теперь я не могла сказать ему о нем — ведь у меня уже было предостаточно времени это сделать. А значит, я скрыла от полиции, возможно, нечто важное и чувствовала себя из-за этого виноватой и выглядела виновной. Если я не поостерегусь, все может закончиться самым печальным образом.
Единственное, о чем мне вспоминать не хотелось, — это Джефф, но едва я себе в этом призналась, как не могла уже думать ни о чем другом. Я посмотрела на часы в кухне — почти пять — и отказалась от мысли вернуться в постель. Налив себе кружку чаю, я стала медленно, один за другим, перебирать факты. Джефф в больнице. Это плохо. Очень плохо. У него травмы головы. При этой мысли меня замутило. Он может умереть. Может и выжить, но вряд ли. У него перспектива навсегда быть скомпрометированным. Однако не исключено, что он полностью поправится. Мне хотелось верить, будто последнее наиболее вероятно, но я сомневалась. О Джеффе Блейк и Викерс говорили с мрачным видом. Я добавила себе молока и размешала, уже не уверенная, хочу ли выпить этот чай, но обязанная сделать это. Неужели они пытались заставить меня почувствовать себя виноватой, чтобы я рассказала им все, о чем мне стало известно?