В первый день они ехали через высокие горы. Черносиние каменистые громады острыми клиньями подступали вплотную к путям, и, сколько ни высовывайся из окна, тщетно было разглядеть их вершины; мрачные, узкие, обрывистые долины открывались внезапно и тут же исчезали, так что палец, едва успев показать на них, вновь утыкался в каменную стену; мощные горные потоки, упруго вскидываясь на перекатах, неся в своих кипящих водах тысячи пенистых волн, всей тяжестью рушились под опоры моста, по которому торопился проскочить поезд, и были так близко, что их холодное, влажное дыхание ветерком ужаса обдавало лицо.
Новеллы
Сборник «Созерцание»
Дети на дороге
Я слышал грохот подвод за решеткой садовой ограды, иной раз сквозь прорехи слабо колышущейся листвы видел и сами подводы. В мареве летнего зноя до чего же нестерпим деревянный грохот в ступицах колес! Бредущие с полей батраки гоготали так, что мне почему-то стало стыдно.
Я сидел в саду на наших маленьких качелях, в блаженной тени под деревьями родительского сада.
А за оградой шла своя жизнь: пробежала ватага малышни; проплыла с полей подвода со снопами, неся на соломенном горбу мужчин и женщин; вокруг меж тем уже начинали слегка меркнуть цветочные клумбы. Ближе к вечеру мимо вальяжно прошествовал господин с тростью, несколько девушек, что под руки шли ему навстречу, дружно посторонились, отступив в траву и поздоровавшись.
Потом вдруг, как полоумные, россыпью вспорхнули птицы, я следил за ними взглядом, видел, как они взмывают все выше, покуда не стало казаться, что это не они взлетают, а я куда-то падаю, и я, покрепче ухватившись за веревки, начал потихоньку раскачиваться. И вот уже я качаюсь все сильней, и воздух приятно студит щеки, а в небе вместо стремительных птиц тихо подрагивают мерцающие звезды.
Ужинал я уже при свече. Сморенный усталостью, по-простецки навалившись локтями на стол, я впивался зубами в бутерброд. Легкие кружевные занавески вздувались на теплом сквозняке, и иной раз кто-то там, за окнами, проходя мимо и желая со мной перемолвиться, даже придерживал их руками, чтобы лучше меня видеть. От порывов ветра свеча обычно вскоре гасла, и в струйке темного дыма от фитиля еще некоторое время вились налетевшие на свет мошки. Когда меня окликали из-за окна, я отзывался отрешенным взором, словно вижу перед собой далекие горы или вообще пустоту, да и там, за окном, никому не было особого дела до моих ответов.
И лишь если кто-то взбирался на подоконник и сообщал, что все уже собрались перед домом и ждут только меня, тогда я, конечно, со вздохом, вставал.
– Скажи на милость, а чего ты вздыхаешь? Что такое стряслось? Или какое несчастье, совсем уж неимоверное и непоправимое? Такое несчастье, что вовек не оправиться? Будто и впрямь все пошло прахом?
Ничто не пошло прахом. И мы мчались за ворота.
– Господи, ну наконец-то!
– Почему именно ты вечно опаздываешь!
– Я? Почему именно я?
– Именно ты! Не хочешь со всеми – сиди дома.
– Все, больше никаких поблажек!
– Что? Каких еще поблажек? Да ты с кем говоришь?
Тычком головы мы опрокидывали вечер. И вот уже нет для нас ни дня, ни ночи. То мы бежим гурьбой, до того тесной, что наши пуговицы трутся друг о дружку, словно зубы, то трусим порознь, словно звери в тропиках, неся в своей пасти пламя. Как кирасиры стародавних битв, паря над своим тяжелым галопом, мы, подгоняя друг дружку, на всем скаку летим вниз нашим куцым проулком, и ноги всею мощью набранного разбега выносят нас на большак. Иных даже дальше, и они, провалившись в канаву, мигом взлетают на темную придорожную насыпь и оттуда, с верхней тропки, что тянется полем вдоль дороги, надменно смотрят на нас – уже чужие, уже недруги.
– Ну что же вы, давайте, спускайтесь!
– Это сперва вы к нам заберитесь!
– Ага, чтобы вы нас сбросили? И не подумаем, уж на это-то у нас ума хватит!
– Трусости у вас хватит, так и скажите. Что, слабо забраться?!
– Это вас, что ли, мы испугались? Это вы-то нас сбросите? Да кто бы говорил!
И мы шли на приступ, сшибались грудь в грудь, а потом, понарошке падая, скатывались в мураву придорожной канавы. Там, на пышном травянистом ковре, было особое, мягкое и ровное летнее тепло, и не чувствовалось ни жары, ни холода, только истома.
И повернувшись на правый бок, подперев правой рукой щеку, хотелось тут же заснуть. А если и стряхнуть с себя дрему, то лишь на секунду и лишь затем, чтобы покатиться в другую яму, глубже и слаще этой. А оттуда в следующую, уже заслоняясь руками, уже раскинув в полете ноги, проваливаясь совсем уж в бездну. И так падать, падать без конца.