Только эту его улыбку я до конца не досмотрел, – меня внезапно обдало волной такого стыда, что невольно я даже отвернулся. Ибо лишь по этой улыбке я и распознал, что передо мной обычный городской пройдоха – из тех, что посулами и россказнями облапошивают всякую заезжую деревенщину. А я-то, который месяц живя в городе, самонадеянно полагал, что уж этих-то прохвостов насквозь вижу, давно распознал все их все их фортеля и ухватки – и то, как они ночью вываливаются на тебя из темного переулка с распростертыми объятиями, прикидываясь трактирщиком, что рад постояльцу, как жмутся возле афишной тумбы, где ты стоишь с приятелем, незаметно, словно при игре в прятки, подкрадываясь с другой стороны, чтобы подглядеть хотя бы одним глазком и подслушать, о чем у вас речь, как на перекрестке, стоит вам замяться в испуганной нерешительности, они, будто из-под земли, возникают прямо перед вами на краю тротуара. Я же так хорошо их изучил, ведь это были первые мои городские знакомцы, случайно встреченные в неаппетитных дешевых харчевнях, и это именно благодаря им я узнал, что такое настоящая назойливая неуступчивость, – качество, столь неистребимо вошедшее теперь в мои представления о жизни, что я начинаю подмечать его даже за собой. Как они снова и снова объявлялись перед тобой, когда ты думал, что уж теперь-то окончательно от них избавился и ловить им нечего! Как они, уже не рискуя к тебе подсесть, а то и упасть перед тобой ниц, по-прежнему не спускали с тебя цепкого взгляда, и до чего же убедительным, пусть даже издали, оставался этот их взгляд! А замашки у них всегда одни и те же: встать у вас на пути, преграждая его насколько возможно, и всеми правдами и неправдами пытаться отвлечь вас от вашей цели, предлагая вместо этого пристанище у себя на груди; когда же в ответ в вас начинает вскипать законное возмущение, они делают вид, что принимают его за радушие, в которое и бросаются, радостно тычась в вас лицом.
И вот все эти уловки я распознал лишь сейчас, после того, как меня чуть не полдня водили за нос! В гневе я тер друг о друга пальцы, пытаясь растереть в них свой позор.
Провожатый мой, однако, все еще безмятежно льнул к стене, все еще мнил себя ловким пройдохой, и упоение самодовольства красило его щеку легким румянцем.
– Я тебя раскусил, приятель! – бросил я ему и даже слегка прихлопнул по плечу. И поспешил вверх по широкой лестнице, готовый уже в прихожей как приятному сюрпризу радоваться подобострастию на лицах швейцаров, лично мною нисколько не заслуженному. Покуда с меня снимали пальто и отирали пыль с обуви, я жадно, всем по очереди, заглядывал им в глаза. Потом, глубоко вздохнув и в полный рост распрямившись, вошел в залу.
Внезапная прогулка
Когда вечером ты, кажется, твердо решился остаться дома, и, уже в домашнем халате, садишься ужинать за уютно освещенный стол, когда уже продуман порядок занятий или развлечений, после которых ты по привычке отправишься спать, когда скверная погода за окном сама собой предполагает вечернее домоседство, когда, наконец, ты уже столько времени тихо-мирно просидел за столом, что твой уход вызовет всеобщее изумление, когда и свет на лестнице уже погасили, и ворота уже заперты, – когда несмотря на все это ты вдруг в порыве внезапного недовольства собой встаешь из-за стола, сменяешь халат на сюртук, и, одетый уже по-уличному, стремительно забегаешь в столовую объявить о спешной надобности уйти, что ты немедленно и делаешь, спиной ощущая осуждение домочадцев, строгость коего, как тебе мнится, зависит от силы и спешности, с какой ты захлопнул за собой дверь, когда, наконец, ты оказываешься на улице, ощущая, как все члены твои какой-то особой, радостной готовностью отзываются на столь нежданно дарованную им свободу, когда чувствуешь, как одним этим своим решением ты пробудил и сосредоточил в себе решимость на все что угодно, когда ты с большей, чем обычно, настоятельностью осознаешь, что с легкостью осуществить самую стремительную перемену – дело не столько твоих сил, сколько твоих желаний, и, продолжая обдумывать эту мысль, еще долго бредешь по нескончаемо длинным улицам, – вот тогда, по крайней мере на один этот вечер, ты совершенно свободен от своей семьи, – настолько далеко, в столь мелкую несущественность она от тебя отпала, в то время, как сам ты, весомый и сущий, до черноты четкий во всех очертаниях, поигрываешь мускулами и чеканишь пружинящий шаг, наконец-то являя собой свой истинный образ.
Особенно усиливается это чувство, если в столь поздний час удается заглянуть к другу, проведать, как он там…
Решения