Воспрянуть от уныния и тоски – говорят, такое легко дается даже простым усилием воли. Я заставляю себя оторваться от кресла, обегаю вокруг стола, зажигаю огонь в глазах, кручу головой и шеей, напрягаю мускулы лица в энергичном прищуре. Пробиваюсь внутри себя навстречу любому чувству: бурно поприветствую А., когда он сейчас ко мне войдет, стерплю присутствие Б. в моей комнате и, совладав с утомлением и болью, медленно, большими глотками, вберу в себя все, что скажет мне В.
Но даже если я предприму все это, малейший мой промах – а промахов тут не миновать – неизбежно перечеркнет мою затею, неважно, легко ли, трудно ли она мне далась, так что в итоге все вернется на круги своя и я сползу к исходной точке.
А посему наилучший совет – принять все как есть, прикинуться тяжелой, бесформенной массой, даже если чувствуешь, что тебя вот-вот сдует прочь, не делать лишних усилий, а просто смотреть на других бездумным взглядом животной твари, не испытывая даже раскаяния, – короче, все, что осталось в тебе от этой жалкой жизни призрака, придавить своей же бестрепетной ладонью, то есть еще больше усугубить свой и без того почти замогильный покой и ничего, кроме этого покоя, себе не оставить.
Характерное движение для такого состояния души – медленно провести мизинцем по надбровьям.
Вылазка в горы
– Да не знаю, – крикнул я беззвучно, – не знаю я! Если не придет никто – значит, никто и не придет. Я никому ничего дурного не сделал, мне никто ничего дурного не сделал, вот только помочь мне никто не хочет. Вокруг сплошь одни никто. Ну, пусть не совсем… Но помочь никто не хочет, – а так все эти никто очень даже симпатичные. Я с удовольствием – почему нет? – совершил бы прогулку в их компании. Разумеется в горы, куда же еще? Вон их сколько собралось, этих никто, – цепочка сплетенных рук, частокол ног. И само собой, все во фраках! Мы идем себе шаляй-валяй, и упругий встречный ветер выискивает щелки в нашем дружном строю. В горах так привольно дышится! Даже странно, что мы не поем.
Удел холостяка
Похоже, ничего нет хуже, как доживать свой век холостяком, на старости лет, с трудом сохраняя достоинство, напрашиваться в гости, когда захочется хоть один вечерок побыть среди людей, подолгу болеть, неделями разглядывая из обжитого угла постылой постели свою пустую комнату, со всеми и всегда прощаться только у дверей своего подъезда, ведать не ведая, что это такое – вместе с женой по тесной лестнице подниматься в семейное гнездышко; в собственной комнате глазеть на забитые двери, ведущие в смежные, но чужие жилища, каждый вечер в немеющей руке нести домой свой холостяцкий ужин, смотреть на чужих детей и даже не сметь твердить себе: «Своих-то у меня нету», а в манерах и повадках равняться на двух-трех бобылей, памятных тебе еще по воспоминаниям юности.
А ведь все так и будет, с той лишь поправкой, что это ты сам, ныне и присно, стоишь и будешь стоять один-одинешенек, и это твое тело и твоя голова, а значит, и твой лоб, по которому ты стучишь себя ладонью.
Торговый человек
Возможно, кто-то мне даже сочувствует, но я лично никак этого не ощущаю. С лавчонкой у меня одна маята, от которой только виски ломит и лоб раскалывается, а радостей и надежд ни на грош, ведь лавчонка-то маленькая.
Заранее, на часы вперед, мне нужно предусмотреть и упредить промахи и упущения раззявы приказчика; заранее, на месяцы вперед, угадать моды будущего сезона, причем не по вкусам клиентов моего круга, а на потребу непостижимого для меня сельского населения.
Моя будущая выручка в кошельках чужих людей, чьи помыслы и житейские обстоятельства для меня непроницаемы; не в силах провидеть их несчастья, как же я могу их предотвратить! Что, если там, в глубинке, в припадке внезапного расточительства они закатят в саду деревенского трактира пир на весь мир, а другие, отправляясь в Америку, насовсем простившись с родиной, напоследок вздумают на этом празднике задержаться?
А вечером, в конце трудового дня, едва я запру лавочку, передо мной встает вереница пустых часов, когда я ничего не смогу предпринять для непрестанных и неотложных нужд своего дела, и в этот миг волны тревоги, спозаранку посылаемые мною в будущее, разом вскидываются в душе мощным обратным валом и, накрыв меня с головой, несут неведомо куда.
Однако даже этому порыву я поддаться не могу, у меня один путь – домой, ведь лицо и руки у меня в подтеках грязи и пота, одежда заляпана и в пыли, на голове рабочий картуз, а башмаки исцарапаны гвоздями от товарных ящиков. Вот я и влекусь, как по волнам, пощелкивая пальцами обеих рук и ероша волосы встречных детишек.