Но путь мой недолог. Вот и мой дом, вот и дверца лифта, я открываю, вхожу.
И понимаю, что вдруг, наконец-то, совершенно один. Другие, кому по лестнице подниматься, по пути и подустать, и слегка запыхаться успеют, а потом, копя нетерпение и досаду, перед дверью ждут, пока им откроют, а им ведь еще и в прихожей шляпу вешать, и по коридору мимо нескольких застекленных дверей идти, и только уж после они в свою комнату войдут и в одиночестве окажутся.
А я уже в лифте один, и уперев руки в колени, смотрюсь в узкое зеркало. Когда лифт трогается, я говорю:
– Да тише вы все, отойдите, не угодно ли вам сгинуть за оконными шторами, в тени деревьев, под сенью листвы?
Я цежу это сквозь зубы, а за матовыми стеклами, будто широкими струями воды, уже скользят вниз пролеты лестничных маршей.
– Улетучьтесь! Пусть ваши крылья, коих я никогда не примечал, несут вас на ваши деревенские нивы или хоть в Париж, коли вам туда охота.
Но прежде насладитесь видом из окна, когда на перекрестке сливаются процессии сразу со всех трех улиц и, не уклоняясь, протекают друг сквозь друга, обнажая за последними рядами опустевшую брусчатку мостовых. Машите платками, возмущайтесь, растрогайтесь, полюбуйтесь прекрасной дамой, что проезжает мимо.
Пройдите по деревянному мосту над ручьем, кивните резвящимся в воде ребятишкам и вздрогните от тысячеголосого «ура» моряков с далекого броненосца.
Ступайте хотя бы вон за тем невзрачным прохожим и, затолкав в подворотню, ограбьте, а потом, руки в брюки, всем скопом последите, как он потерянно плетется по кривому переулку и скрывается за поворотом.
Вынырнувший из-за угла на небрежном аллюре разрозненный полицейский патруль осадит коней и оттеснит вас к стене. Пропустите их, в безлюдных улочках эти стражи порядка только сомлеют от тоски, уж я-то знаю. Вон, извольте взглянуть, они уже неспешно поскакали дальше, попарно и величаво паря над площадями.
Ну, а я – я уже выхожу, отпускаю лифт вниз, звоню в дверь и здороваюсь с открывающей мне прислугой.
Рассеянным взором
Что же прикажете делать в эти весенние дни, которые наступают теперь так быстро? Сегодня с утра небо хмурилось, но стоит сейчас подойти к окну, и ты невольно замрешь, прильнув щекой к оконной ручке.
Там, внизу, ты увидишь отсвет теплого, уже, правда, заходящего солнца на ребячливом лице девчушки, что шагает по двору и как раз оглянулась, а еще увидишь тень мужчины, что идет вслед за ней и вот-вот нагонит.
Но вот мужчины прошел, и ничто больше не омрачает светлый лик ребенка.
По дороге домой
Какой, однако, силой убеждения напоен воздух после грозы! Мне мерещатся какие-то мои заслуги, меня одолевает сознание собственной важности, и я даже не слишком сопротивляюсь этому чувству.
Я вышагиваю степенно, и к мерному ритму моих шагов подлаживается тротуар, улочка, весь квартал. Я тут по праву в ответе за все – за каждый стук в дверь или кулаком по столу, за все хмельные застольные тосты, за все соития любовных пар – в постелях, на лесах новостроек, в укромной тьме переулков, в любой нише любой стены, на оттоманках борделей.
Я соизмеряю свое прошлое со своим будущим, нахожу и то и другое превосходным, ничему не могу отдать предпочтение и если что и готов порицать, так только несправедливость судьбы, столь щедрой ко мне во всех своих милостях.
Но, едва войдя в комнату, я вдруг становлюсь странно задумчив – отнюдь не потому, что, поднимаясь по лестнице, нашел достойный повод для раздумий. И не много проку оттого, что я настежь распахиваю окно, а где-то в парке все еще играет музыка.
Встречные
Выйдя ночью прогуляться и заметив – еще издали, ибо улица идет в гору, а на небе полная луна, – бегущего навстречу человека, мы не станем его задерживать, даже если с виду это слабак и оборванец и даже если следом за ним кто-то гонится и орет, нет, мы все равно его пропустим, пусть себе бежит.
Потому как на дворе ночь, а что на небе полная луна и улица вся как на ладони – так мы тут ни при чем, да и кроме того, может, они просто наперегонки бегут, для собственного удовольствия, или вдвоем преследуют кого-то третьего, к тому же, первого, быть может, преследуют ни за что, а второй, наоборот, его убить хочет, и тогда мы, чего доброго, угодим в соучастники, или, может, эти двое вообще не знакомы и каждый бежит сам по себе, поскорее домой, в койку, или может, оба они лунатики, а первый вдобавок вооружен.
И потом, в конце концов, разве мы сами не имеем права устать, после такой-то выпивки? И только рады, что и второго уже след простыл.
Пассажир
Я стою на площадке электрического трамвая – в совершенной неуверенности относительно моего места в этом мире, в этом городе, в моей семье. Даже приблизительно не мог бы я указать, какие мои притязания хоть в каком-то направлении можно счесть обоснованными. И уж вовсе не сумел бы объяснить, по какому праву стою сейчас на этой вот площадке, уцепившись за петлю, влекомый неведомо куда движением вагона, а люди на улице расступаются, давая трамваю дорогу, либо просто тихо идут по тротуарам или мирно разглядывают витрины. – Никто, правда, и не требует от меня объяснений, но это не важно.