Трамвай приближается к остановке, девушка встала у двери, готовясь сойти. Я вижу ее до того отчетливо, будто только что всю ощупал. Одета она в черное, складки юбки почти недвижны, на ней тугая блузка с белым, в мелкую петельку, кружевным воротничком, левой рукой она оперлась о стену, в правой держит зонтик, уткнув его во вторую ступеньку сверху. Лицо смуглое, нос, у корня тонкий и прямой, заканчивается плотной округлой шишечкой. У нее густые каштановые волосы, несколько волосков строптиво закручиваются кудряшками над правым виском. Маленькое ушко аккуратно прильнуло к головке, но, поскольку я стою совсем рядом, я вижу всю тыльную сторону правой мочки и даже тень от ушной раковины.
Я тогда спросил себя: как это устроено, что она сама себе не изумляется, плотно сомкнула губы и ни о чем таком не скажет?
Платья
При виде нарядных платьев, что всеми своими рюшами, воланами и складочками льстиво облегают дивные девичьи тела, я зачастую ловлю себя на мысли, что платьям этим недолго вот этак красоваться, время неизгладимо помнет их и сморщит, ворсистой оторочкой пыли навсегда въестся в кружева и оборки, а кому охота выставлять себя на плачевное посмешище, каждый день носить, надевая спозаранку и снимая вечером, одно и то же, пусть в прошлом даже парадное платье?
Но я вижу девушек, вполне прекрасных собою, со всеми грациями и прелестями их фигурок, с их гладкой кожей и дымчатым ореолом пышных волос, а ведь в этом природном маскарадном костюме им приходится красоваться каждый божий день, привычно подперев перед зеркалом одно и то же личико одними и теми же ладошками.
И лишь изредка, поздним вечером, по возвращении с вечеринки или бала, на них из зеркала вдруг глянет совсем иное лицо: потрепанное, мятое, несвежее, всеми виденное-перевиденное и заношенное до невозможности.
Отказ
Когда, повстречав красивую девушку, я прошу ее: «Будь добра, пойдем со мной!» – а она молча проходит мимо, этим она как бы говорит: «Ты не герцог с победно-звонкой фамилией, не широкоплечий американец с осанкой индейца, с дивным разлетом твердо посаженных глаз, со смуглой кожей, омытой ветрами саванн и водами рек, бегущих к саваннам, ты не странствовал к Великим озерам и по ним, загадочным, бескрайним, раскинувшимся неведомо где. Так с какой стати, скажи на милость, мне, красивой девушке, с тобой идти?»
«Но ты забываешь – тебя тоже не катит по переулку плавно покачивающийся лимузин, и что-то я не вижу втиснутых в ладные костюмы кавалеров твоей свиты, что, благоговейно осыпая тебя хвалами и почестями, следуют за своей госпожой строгим полукругом; твои груди аккуратно упрятаны под корсетом, но твои ноги и бедра с лихвой вознаграждают тело за эту вынужденную стесненность; на тебе платье из тафты с плиссировкой, какие, спору нет, весьма радовали нас еще прошлой осенью, но сейчас-то, в такой старомодной хламиде, чему ты улыбаешься?»
«Что ж, мы оба правы, и чтобы не убеждаться в этом окончательно и бесповоротно, не лучше ли отправиться домой каждому поодиночке – не так ли?»
В назидание наездникам
Если вдуматься, ничто не должно соблазнять нормального человека, вот хотя бы вас, жаждать победы в скачках. Ведь с первыми звуками оркестра cлава лучшего конника страны окатит вас волной гордыни столь непомерной, что наутро острый приступ раскаяния неизбежен.
От зависти соперников, людей хитрых и весьма влиятельных, вам будет почти физически больно в финишном створе, куда вы ворветесь после привольного простора скакового поля, на котором так быстро оказались в гордом одиночестве, если не считать нескольких отставших жокеев, что крохотными точками где-то позади вас тоже мчались к краю горизонта.
Многие из ваших друзей, спеша забрать свой выигрыш, едва успеют через плечо крикнуть вам от далеких окошек букмекеров свое торопливое «ура»; лучшие же из них поставили вовсе не на вашу лошадь, ибо не хотели в случае проигрыша на вас сердиться, а теперь, поскольку ваша лошадь пришла первой, в досаде отворачиваются, когда вы гарцуете мимо, и предпочитают рассеянно оглядывать ряды трибун.