Уэйд решил, что ему нравится этот человек.
— Вы, кажется, не очень волнуетесь по поводу этого.
— А к чему беспокоиться? Смерть все равно не минует нас всех. Некоторым из нас она кажется другом. Когда мы становимся достаточно старыми и уставшими от жизни, то без сожаления ждем, пока… да, черный верблюд опустится на колени перед нашими дверями.
Все промолчали. Ослепительные лучи солнца по-прежнему лились в бутылку.
— Вы сами уже достигли точки, где не станете сожалеть о том, что пришла пора сесть на черного верблюда? — с сомнением спросил Уэйд.
— Нет, — рассудительно ответил Мерчисон. — Я прикинул, что у меня есть еще семь часов, прежде чем этот солнечный свет заставит меня волей-неволей уйти в ту дверцу. Да, примерно часов семь. Может быть, его закроет какая-нибудь тень, — рассмеялся он. — Только откуда здесь появиться тени?
— Значит, вы думаете, что яркий свет и жара в бутылке созданы специально для того, чтобы принудить нас уйти через дверцу, когда и если она откроется?
— Конечно, друг мой. Что же еще?
Уэйд пожал плечами. Он говорил лишь затем, чтобы поддержать беседу. Он говорил, чтобы помешать себе и другим остаться наедине со своими мыслями.
— А предположим, мы решим просто остаться сидеть и не воспользоваться прекрасной возможностью, которую нам предложат, когда дверца откроется?
— Тогда мы будем просто сидеть, — ответил Мерчисон. — Друг мой, когда настанет время, мы будем счастливы пройти в ту дверцу даже ползком, если понадобится. Мы здесь пробыли всего два часа. Два часа — это ерунда. Мы можем выдержать это. Но четыре часа… Мы хорошо прожаримся к тому времени, нас станет мучить жажда, начнется лихорадка от солнечных ожогов. Да мы душу готовы будем продать за глоток воды. Я думаю, нет никаких сомнений, что наши друзья наверху, — он махнул рукой на горлышко бутылки, — весьма изобретательно все спланировали. Мы можем остаться здесь и погибнуть, а можем пройти в дверцу — и столкнуться с чем-то конкретным.
— Они мне не друзья, — процедил Галли. Он был приземистым, с мощными плечами и руками. Во рту не хватало двух передних зубов, а правую сторону лица пересекал длинный шрам. — Хотел бы я добраться до тощей шеи главного хранителя — кажется, они называли его Газликом. Держу пари, у него выскочат глаза из орбит.
И он сжал руки, показывая, что хотел бы с ним сделать.
— Но вы не можете во всем винить Газлика, — заметил Уэйд. — В конце концов, имеет же он право защищать сокровища, которые в течение многих столетий накапливала его раса, от… — он глянул на присутствующих, — от воров.
При этом слове все беспокойно зашевелились.
— Я правильно выразился, мы — воры? — спросил Уэйд.
— Н-ну, — неуверенно протянул Галли, — я не против признать, что надеялся тут найти несколько пригоршней бриллиантов.
— И у Ферда, я полагаю, была подобная идея?
— Вы не смеете обзывать меня и Ферда ворами, — закричал вдруг Соня. — Мы не собирались ничего здесь красть. Мы просто любовались окрестностями, когда эти тощие хранители налетели на нас и бросили в бутылку. Но мы с Фердом не воры.
Он уже был на ногах, истошно вопя. Без сомнения, он был вором, любящим подкрадываться в темноте. Уэйд и Мерчисон пытались его успокоить, но он все больше духарился.
— Сейчас я успокою его, — сказал Галли.
Он поднялся, измерил взглядом расстояние и, внезапно выбросив левую руку, попал Соне снизу в челюсть. Это был классический нокаут. Соня рухнул на спину и больше не шевелился.
Уэйд нагнулся над ним и взял его запястье, нащупывая пульс. Галли стоял с шутливо-озадаченным выражением лица.
— Когда вы кого-то успокаиваете, он навсегда затихает, — сказал Уэйд без улыбки.
— Мертв? — спросил Мерчисон.
— Сломана шея, — ответил Уэйд.
Галли удивленно раскрыл рот.
— Черт, я не хотел его убивать, — вызывающе сказал он, сгибая и разгибая пальцы левой руки, которая нанесли смертельный удар. — Я просто хотел заткнуть его. Его верещание действовало мне на нервы. — Он испытующе посмотрел на остальных, ища понимания и сочувствия, но ничего такого не нашел. — И что теперь? — заявил он с вызовом. — Ну пристукнул я его, и чего? Кто-нибудь хочет, чтобы я повторил?