— Ты бы, Аким, бросил совсем пить, — говорил ему нередко боцман Савельев. — Не умеешь ты с умом пить.
— Это точно, Максим Алексеич, градуса своего не знаю. А бросить — нет силы.
— А ты попробуй.
— Пробовал… Ничего не выходит.
— До беды себя доведешь…
— И сам понимаю, Максим Алексеич… Долго ли до беды.
— У дохтура полечись. Может, у тебя болезнь.
— Лечился и у дохтура в Кронштадте. Славный такой дохтур, Федор Василич был… Лекарство давал…
— И что же?
— Зря лечился… Видно господь бог мне испытание послал.
— Давно бы ты, Аким, унтер-офицером был, ежели бы не эта самая загвоздка.
— За этим я не гонюсь, Максим Алексеич… Бог с ним с унтерцерством, а главная причина: срам от этого моего буйства во хмелю.
Беседовали на эту тему с Акимом и некоторые офицеры. Он больше отмалчивался с виноватым видом неисправимого человека.
III
Проникнутый добрым намерением не брать сегодня «четвертого рифа», Аким несколько секунд колебался: взять ли с собой весь доллар или теперь же его разменять у кого-нибудь из товарищей, половину оставить на клипере, а на другую выпить?
Благоразумие подсказывало поступить именно так. И без того уж он был оставлен «без берега» за последнее свое безобразие на мысе Доброй Надежды и в Сингапуре просидел на клипере в то время, как товарищи гуляли на берегу. А он любил-таки посмотреть на чужие города и на чужих людей и всегда, бывало, сперва погуляет по городу и уж потом зайдет в кабак.
«Не мало ли только будет? Джин, сказывают, здесь дорог?» раздумывал Аким. «Пожалуй, дадут всего три стаканчика?»
Из затруднительного положения Акима вывел подошедший к нему Василий Швецов. Они были земляки — оба вологодские и из одной деревни — вместе служили на фор-марсе, были между собой приятели и на берегу обыкновенно гуляли вместе. Швецов добросовестно берег товарища и старался удерживать его, когда замечал, что Аким приближается к «градусу».
Это был здоровый, с богатырской грудью, среднего роста матрос, с пригожим румяным лицом и крепкими белыми зубами, сверкавшими из-за полураскрытых алых губ, веселый, бойкий на язык, парень, мастер побалагурить и посмешить матросов, спеть песню и отхватать на баке трепака. Матрос он был хороший, но с лукавой ленцой — любил полодырничать. Еще водилась за ним слабость: врал он, несусветно врал, довольно художественно и, так сказать, зря, без всякого намерения повредить кому-нибудь своим враньем. Уж как над ним ни смеялись, а он не мог удержаться и при первом же случае врал что-нибудь самое невозможное. На берегу выпить он был не прочь, но никогда не напивался и деньги больше тратил на покупку вещей и на гостинцы своей невесте — кронштадтской горничной, к которой писал длинные письма, наполненные отчаянным враньем насчет бурь и штормов и насчет городов и людей, которые он видел. И чувствительная горничная много пролила напрасных слез, читая про ужасы и беды, сочиненные женихом-матросом.
Швецов предстал пред Акимом в праздничном щегольском виде.
— Ты это что, Аким, надулся как мышь на крупу и на доллер глаза пялишь? Аль жалко его прогулять? — спросил с веселым смехом Василий, скаля свои белые зубы.
— То то… Не прогулять бы! — значительно произнес Аким.
— А ты, Аким, дай для верности его мне на сохрану, чтобы, знаешь, опять беды не было. Только уговор: слушайся, братец, друга… А то прошлый раз… заместо того, ты меня же саданул в морду… Страсть как! — рассмеялся Швецов.
— Буду слушаться… Ты, вроде, быдто няньки будешь.
— И отлично. Мы с тобой, Акимуш, погуляем честь честью, благородно. Перво-наперво пошляемся по городу, людей посмотрим, в лавки заглянем по спопутности, а к вечеру можно и выпить по малости, до градуса, значит… Так что ли? Оно и выйдет по-хорошему.
Аким решительно отдал свой доллар товарищу и тихо промолвил:
— Смотри же, Вась, не давай мне ходу, будь другом. Чуть ежели что, вяжи меня…
— Не бойсь, брат, вызволю…
— Сказывают, напиток здесь дорог?
— Всякий должон быть в Гонконте… На разный скус.
И, помолчав с минуту Швецов вдруг заморгал глазами и возбужденно выпалил:
— А знаешь что, Акимка?
— Что?
— Ведь нас и завтра отпустят на берег!
Аким отлично что приятель врет, и промолчал.
— Это я тебе верно говорю… право верно, — с горячностью продолжал Василий. — Сичас Макарка, капитанский вестовой, сказывал… Сам капитан старшему офицеру, говорит, приказ отдал, чтобы каждой вахте по два дня кряду гулять. Это говорит, в награду матросикам за их труды. Небойсь, Макарка вздора болтать не станет…