— И здоров же ты врать, Вась! — улыбнулся Аким.
— Зачем врать? Завтра сам увидишь. А то: врать!
Стоявшие вблизи матросы рассмеялись.
— Васька, братцы, никогда не врет! — заметил кто-то.
— Так завтра отпустят? — раздался голос из кучки.
— Беспременно! — настаивал Василий.
— И, пожалуй, денег дадут… Насчет этого не слыхал?
— Чего не слыхал, того не слыхал.
— А ты, Василий Иваныч, соври…
Снова раздался хохот.
— Вались наверх, ребята!.. — прокричал появившийся боцман Савельев.
Он положительно сиял великолепием, этот долговязый, не совсем ладно скроенный, худой, рыжий Максим Алексеич, с зачесанными вперед височками, с выбритыми усами и с баками в виде котлет, в тонкой рубахе, в сапогах со скрипом и с пестрым платком в своей большой жилистой руке.
— Вались… вались, нечего копаться! Сичас во фрунт! — весело покрикивал боцман, поторапливая, без обычных крепких слов, замешкавшихся ребят.
Скоро все отправлявшиеся на берег были наверху.
Старший офицер ходил по палубе. Увидав Акима, он подозвал его к себе и сказал:
— Смотри же, Жданов. Помни, братец, что я тебе говорил.
— Есть, ваше благородие!
— Побереги себя. Ежели снова набуянишь, то никогда больше не увидишь берега. Понял?
— Понял, ваше благородие!
— А нож зачем берешь? Оставь его.
— Есть, ваше благородие.
— Ну, ступай… Дай тебе бог, Жданов, воздержаться.
Аким снял с себя пояс с ножом, передал его оставшемуся матросу и пошел покурить.
А в это время старший офицер говорил боцману:
— Смотри, Савельев, чтобы Жданова на берегу берегли. Одного не оставлять!
— С им завсегда Швецов, ваше благородие. Земляки. Он его соблюдает.
— То-то. Да вообще всем скажи, чтобы за Ждановым смотрели.
— Есть, ваше благородие!
Через несколько минут раздалась команда садиться на баркас, и довольные матросы с веселыми лицами гуськом, один за другим, спускались по трапу.
Я был назначен ехать с матросами на берег и потом собрать их и привезти на клипер. В помощь мне были даны два унтер-офицера.
Прощаясь со мной, старший офицер и меня попросил поберечь Жданова.
— Сами знаете, какой это славный матрос! — прибавил он.
Баркас был полон белыми рубахами. Я спустился, сел у руля и мы отвалили. Дружная, спорая гребля двадцати четырех весел скоро донесла шлюпку до пристани красавца города.
IV
— К семи часам быть на пристани! — напомнил я перед тем, как баркас приставал.
— Есть, будем!
— Смотри, ребята, не опоздайте. Ровно в семь баркас отвалит!
— Не опоздаем, ваше благородие! — раздались в ответ дружные веселые голоса.
— Шабаш!
С этим командным возгласом весла были мгновенно убраны. Шлюпка тихо подошла к пристани, и матросы стали торопливо выскакивать на давно желаемый берег, пропустив сперва боцмана, фельдшера, писаря и другую баковую «аристократию».
На пристани слонялись несколько матросов с купеческих иностранных судов и английские матросы с военной шлюпки. Кучки китайцев собрались поглазеть на вновь прибывших чужестранных гостей.
— Люсиан, Люсиан! — разносилось с разных сторон.
Какие-то, подозрительные на вид, китайцы уже предлагали свои услуги. Таинственно покачивая головами и сюсюкая, они звали с собой наших матросов, объясняя и на ломанном английском языке и пантомимами: где можно хорошо выпить и весело провести время.
— Не слушай их, братцы. Гони чертей в шею! — посоветовал один из матросов, бывавший прежде в Гонконге. Кабаков, по здешнему бар-румов, сколько угодно… Гляди! И без них найдем. А то эти идолы еще бог знает куда заведут… Одного нашего матросика, когда мы здесь стояли три года тому назад, тоже увели да и отпустили в чем мать родила… Отшпарили его опосля на «конверте»… Народец! Проваливай, желторожие.
Совет старого бывалого матроса действует. Услуги факторов отвергаются.
Взад и вперед прохаживаются несколько чересчур набеленных и накрашенных китаянок, неловко ступая своими маленькими изуродованными ногами. На руках у этих дам кольца и медные браслеты. Волосы чем-то смазаны. Они поглядывают из-под своих широких бумажных зонтов на пришлых «люсиан» и любезно улыбаются, кидая на них взоры своих узких глаз.