— А ведь ничего себе китайские бабы! — посмеиваются матросы и в свою очередь не без любопытства посматривают на китаянок.
— Ишь шельмы, куражатся… похаживают!
— Узкоглазые, братцы.
— Хуже наших-то россейских…
— Супротив наших дрянь.
— Не замай, не замай, мамзель! — сконфуженно говорит, отшатываясь от подошедшей китаянки, молодой матросик.
— Испужался, Михеев? — смеются матросы.
— Ишь ведь бесстыжая!
— А ты ее по загривку!
Тут же на пристани, к услугам желающих, — паланкины. Около них дремлют высокие, рослые китайцы-носильщики с обнаженными плечами и грудью. Они просыпаются и предлагают за пол-шиллинга снести меня в город.
Я отказываюсь.
— А не попробовать ли в паланкине Максим Алексеич? — обращается щеголеватый писарь Скобликов к боцману.
— Брось! — презрительно отвечает боцман. — Нешто у нас ног нету?
— Ноги, конечно, но только многие даже ездят, Максим Алексеич. Прокатимтесь?
— Не согласен. На своих на двоих поеду.
Но Скобликов недаром любит хороший тон и считает себя понимающим «деликатное обхождение». Он не хочет лишить себя удовольствия «прокатиться, как офицеры», и не без торжественности влезает в паланкин и садится, принимая небрежную позу. «Дескать, ничем нас не удивишь!» Двое дюжих носильщиков китайцев, ухватившись голыми руками за концы длинных и гибких бамбуковых жердей, понесли нашего восхищенного собой писаря Скобликова ходким шагом в гору, слегка выкрикивая под такт ходьбы.
— Ишь цаца какая! — проговорил боцман с неудовольствием.
Разбившись на кучки, матросы разбрелись по кабачкам. Их было немало вблизи от пристани и в нижней части города, в которой скучены невзрачные дома довольно грязного китайского квартала. Меньшая часть пошла в город, расположенный на склоне скалистой горы, чтобы сперва погулять, посмотреть на улицы и дома, заглянуть в лавки и после уже закончить день выпивкой и гулянкой.
В числе этих любознательных были, конечно, и Аким и приятель его, Василий Швецов.
Несмотря на палящий зной — было около сорока градусов — наши матросы бодро шагали, поднимаясь по пыльной дороге в гору, и перекидываясь словами. Оба были мокры. Пот градом катился с их раскрасневшихся лиц. Мимо то и дело проносили паланкины и проходили с легким покрикиванием кули (переносчики тяжестей), таща на спинах, прикрытых циновками, громадные каменные плиты, вероятно для какой-нибудь постройки. Очень редко попадались англичане в паланкинах или верхом, одетые в чечунчу, с индейскими шлемами, обвязанными кисеей, на головах. Видимо, только какое-нибудь спешное дело могло выгнать этих хозяев острова из своих прохладных, уютных домов на улицу в эти часы сильнейшего зноя.
Аким с каким-то особенным сочувствием взглядывал на обливавшихся потом китайцев, переносивших камни, и, наконец, проговорил:
— Тоже и здесь, братец ты мой, народу нелегко…
— Какому народу? — спросил Василий.
— Китайскому. В эдакое-то пекло да камни таскать… А, вон, гляди, мешки несут!
— Длинноносые к пеклу привыкли. Ишь, идут и покрикивают…
— Это они покрикивают для передышки, чтобы легче было нести… Это они, брат, умно…
И, помолчав, Аким заметил:
— Привыкли!? Поневоле привыкнешь, коли на харч заработать надо. Наше матросское дело легче, а и то, ин раз, возропщешь. А ты: привыкли! Поносил бы ты сам!
— Не стоит их жалеть: нехристь! — презрительно проговорил Василий.
— Это ты, Вася, зря мелешь… У бога все люди — дети…
— Одни хрещенные!.. — настаивал Василий.
— Все… Это и в книгах писано.
— Ну и чего ты, Акимка, пристал?.. Пусть будут все.
— А только, видно, во всем свете господь заказал простому народу трудиться, а богатому в холе жить. Что хрещеный, что нехристь, а ежели который человек простого мужицкого звания, работай, братец ты мой, до отвалу… То-то оно и есть! — прибавил Аким в каком-то философском раздумье, словно бы отвечая на свои мысли.
— Дай мне капитал, и я по-господски проживу! — засмеялся Василий.
— Капиталу бог и не дает нашему брату… Любит нас бог-то. Потому с капиталом — пропали бы люди, ежели да у всех капитал… Кто за землей бы ходил… да за колоском приглядывал?..
— А и знатно же печет, Акимка! — промолвил Швецов, видимо не желая поддерживать подобный разговор.
— Припекает!
Они шли молча и, поднявшись на гору, вышли на большую, широкую улицу с густыми деревьями бульвара. Высокие, красивые дома контор, гостиниц и местных богачей тянулись сплошным рядом. В нижних этажах помещались блестящие магазины. Всюду царила чистота.