– Значит, завтра, – продолжила Джанин, – вы поселитесь во временной квартире? Насколько мне известно, вы подробно обсуждали этот вопрос с Вики.
Она прочитала адрес. Причем «временная квартира» в ее устах прозвучало как аналог ночлежки для бездомных. Мама сняла для меня квартиру в другой части Уиррала, где меня никто не знал и я не была ни с кем знакома. А мне очень хотелось гулять, совершать пробежки, ходить в бассейн. В тюрьме у меня порой возникало ощущение, будто меня уже положили в гроб. Тюремный двор был слишком маленьким, чтобы заниматься физическими упражнениями, и вечно заполнен толпами женщин. И тогда я решила, что стану энергично расхаживать по камере, чтобы израсходовать накопившийся запас энергии. А ночи проводила беспокойно, почти без сна.
– Как вы доберетесь туда?
– Возьму такси, – ответила я. – Мама будет ждать меня.
– Вы не пожелали, чтобы она встретила вас у ворот?
Я покачала головой:
– Не хочу, чтобы она даже близко подходила к этому месту.
Затем она снова зачитала мне инструкции и правила, что разрешено, а что нет. Но я думала только о завтрашнем дне. О возвращении на свободу.
Такси я брать не стала, а поехала на автобусе. Мой первый маленький бунт. Рядом с тюрьмой располагалась стоянка такси, но я знала – по мне сразу будет видно, что я только что вышла из заключения. И мне стала ненавистна мысль, как я буду сидеть в такси под постоянными любопытными взглядами водителя.
Тюрьму я покинула в десять часов утра. В тот же день на свободу выходила только еще пара женщин, и обеих кто-то уже ждал по ту сторону ворот. Я же пошла своей дорогой, низко склонив голову, но случайные прохожие не обращали на меня внимания. Было солнечное, но холодное январское утро. Я была в джинсах и кожаной куртке. И если не считать простого холщового вещевого мешка, я ничем не отличалась от тех, кто попадался мне по пути. Хотя особая бледность, свойственная заключенным, была заметна на моем лице. Солнце сияло, словно празднуя вместе со мной. Проснулась я задолго до рассвета и несколько часов простояла у окна камеры, стараясь хоть что-то разглядеть сквозь грязный и толстый плексиглас.
Автобусная остановка находилась в центре города, и водитель даже не удостоил меня взглядом, когда я поднялась в салон. Я подумала о маме, дожидавшейся меня в новой квартире. Точного времени своего приезда я ей не назвала. Сказала, что не хотела бы никуда торопиться в этот самый первый день. Я знала: она непременно что-нибудь приготовит для меня. Вероятно, одно из тех блюд, которые я любила в молодости. И моя постель окажется безукоризненно застеленной, свет будет чуть приглушенным, как мне это нравилось. Конечно, мама попытается обнять меня, но я отстранюсь от нее. Моя кожа стала чувствительной от постоянной чесотки (еще одна причина, почему я противилась ее визитам ко мне), а нервы были так напряжены, что я опасалась просто рассыпаться на части от любого прикосновения.
На станции в такое время народа было немного. Еще до выхода из тюрьмы, при одной из последних встреч с надзирательницами, мне предложили пропуск для бесплатного проезда по железной дороге. Я сразу отказалась от него, вообразив взгляд кассира, когда протяну ему в окошко тюремный пропуск: любопытство, кто я такая и что натворила, если угодила за решетку. Невыносимо. Я заявила, что сама способна заплатить за билет – спасибо большое! И надзирательница посмотрела на меня как на умалишенную, хотя мне было плевать на это. Мама сохранила даже мой кошелек и прислала его мне в тюрьму незадолго до выхода оттуда. Теперь казалось странным держать в руках вещь из своей прошлой жизни. Создавалось впечатление, что она принадлежала кому-то другому.
На станции я достала из кошелька кредитную карту. Миновала целая вечность с тех пор, как я пользовалась ею, и на мгновение я испугалась, что забыла ПИН-код. К счастью, срок действия карты истекал только через год. Купив билет, я подошла к банкомату, чтобы снять немного наличных – первые деньги, которые я снимала за последние два с половиной года. Даже на ощупь хрустящие банкноты вызывали у меня необычные ощущения. Я купила сэндвич и пару журналов в дорогу, а потом вышла на платформу, стараясь держаться в стороне от пассажиров. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-нибудь попытался вовлечь меня в разговор.
В поезде я тоже села подальше от людей, положив холщовую сумку на соседнее сиденье, не позволяя никому расположиться рядом. Поездка показалась мне тихой, когда я очутилась далеко от шума и гвалта, царившего в женской тюрьме. Там почти невозможно было хотя бы ненадолго обрести покой, и вы, наверное, способны представить, в какое отчаяние меня это повергало. В вагоне вместе со мной ехали несколько человек, и почти все сразу вставили в уши наушники от своих телефонов. Меня это устраивало. Я пока не успела обзавестись собственным мобильником. Прежний полиция изъяла у меня в первый же вечер, а когда я о нем вспомнила, то находилась в камере, и мне его так и не вернули. Я надеялась, что мама сумела затребовать его, но, честно говоря, не могла быть уверена, поскольку почти ничего не запомнила из тех событий. Если постараться и блокировать что-то в памяти, то скоро ты забываешь об этом. Хотя на горьком опыте я убедилась, что некоторые воспоминания имеют свойство внезапно возвращаться к тебе, когда ты менее всего готова к ним.