— Но только не эта дверь, — тихо сказал другой голос.
— Они пришли из другой двери. Которая заварена.
— Это тебе показалось, — ответил первый голос. — Как они могли оттуда прийти? Там нет хода.
— Не знаю. Но они пришли оттуда.
— Ерунда. Тебе просто уже мерещится. Откуда вы? — спросил голос, обращаясь к ней.
— Мы? — вопрос на вопрос ответила Наташа. — Да… мы… я просто искала сына…
Снова кто-то вздохнул.
— Немцы наступают, всюду стрельба, все взрывается… вряд ли уже и найдешь. Дай бог, чтобы наши подобрали… а там уже по детским домам будешь искать, если немец не угонит.
— Какой немец? — превозмогая боль, Наташа привстала на локоть, охнула и вновь осела на полусгнившую охапку сена. — Вы что тут, совсем с ума посходили? Я все понимаю, шоу, нужна достоверность, но это уже перебор. Какой немец, люди? Где мой сын?!
Женщина, это была женщина, она сидела рядом, положила руку на ее голову и ласково сказала:
— Сильно же тебя живодеры-то… ну ничего, до свадьбы заживет… крепись, девонька. Даст бог, наши перейдут в наступление скоро. Я слышала, Левитан по радио сказал, что тридцатого октября сорок второго года наши войска уничтожили до двухсот гитлеровцев и ведут бой за Сталинград! Уже скоро!»
— Какого? — переспросила Наташа. — Что? Что вы сказали?
— Тридцатого октября. Сорок второго года.
Наташа инстинктивно дернулась, вновь приподнялась на локте, несмотря на тщетные попытки женщины удержать ее, беспомощно оглянулась и вдруг поняла, — что они не врут.
Люди, сидевшие вокруг нее, в глубине камеры — смотрели на нее уставшими, полными боли глазами — все они будто бы на самом деле были… оттуда.
— Вы… — она вдруг кивнула, вспомнив слова старика. — Вы… видели тут мальчика? Он… мог быть одет странно… не как все. В летние шорты, маечку «Адидас», — она осеклась, но тут же продолжила. — Короткая стрижка, на шее родимое пятно…
— Если бы тут такой и был, его бы сразу заметили, — сказал кто-то в углу. — Мы сидим тут уже две недели и не знаем, что с нами будет. — Не было такого мальчика.
— Но мы слышали… — послышался тихий, несмелый, словно бы голос подростка-девочки.
— Молчи, — шикнул на нее мужской голос. — Ничего мы не слышали!
— Пожалуйста, — простонала Наташа.
В этот момент дверь камеры распахнулась и в нее, словно мешок с костями кинули человека. Послышался тихий стон. Наташа узнала в человеке дядю Витю и ужаснулась.
Собрав всю волю в кулак, она подползла к нему, коснулась его щеки, увидела свежую струйку крови, стекавшую с седых волос.
— Дядя Витя, — прошептала она. — Что они с вами сделали… Господи…
Услышав ее голос, он открыл глаза и чуть заметно улыбнулся. Губы его дрожали.
— Кажется, я немного ошибся дверью, — сказал он и потерял сознание.
— Мы слышали голоса, — снова сказал голос подростка. — Это был мальчик, он как будто звал на помощь. Там, за стеной. — Наташа проследила за рукой, протянутой в противоположном направлении от двери, куда только что закинули дядю Витю.
— Боже… — прошептала Наташа. — Когда это было?
— Дня три назад. А сегодня появились вы. Откуда вы? Кто вы?
Наташа не знала, что им ответить.
Она привстала, положила голову старика себе на колени и обвела взглядом полутёмную камеру.
— Мы… мы здесь живем, — сказала она тихо.
Люди в камере зашуршали, зашушукались.
— Мы вас не знаем, может вы… шпионы… или…
— Нет… — ответила Наташа. — Мы из…
Старик зашевелился, приоткрыл глаза, с усилием поднял руку и приложил палец ко рту.
— Мы из… леса.
— Партизаны что ли?
Наташа кивнула.
— Тогда вам точно надо бежать. Вас расстреляют на рассвете.
В камере воцарилась тишина и Наташа с ужасом подумала, что было бы, если бы Алешка попал сюда, в эту дверь — что случилось бы с ним, и тут ей стало безумно тяжело от осознания того, что случилось со всеми этими людьми, не только детьми, но и взрослыми, через что им пришлось пройти и какой чудовищный путь еще предстояло преодолеть…
Настала ночь, в камере воцарилась тьма. Тяжелое сиплое дыхание людей прерывалось затяжными приступами кашля. Несколько раз в камеру заглядывал охранник, под вечер дверь открылась и внутрь кто-то бросил полбуханки черствого гнилого хлеба, который сокамерники разделили на всех.
К полуночи все уснули.
Шум, вой сирен, далекие взрывы бомб, от которых она вздрагивала каждый раз — прекратились. Она вдруг почувствовала жуткую усталость и опустошение.
Когда все уснули, старик тронул ее за рукав.
— Нужно идти, — сказал он тихо и указал на запаянную дверь. — Помоги мне.