— ...и тогда я увидела... — голос Ляли сорвался на шёпот. — В кабинете вашего батюшки... от портрета... отделилась тень. Не от огня... сама по себе. Чёрная-чёрная... густая, как смола... и поползла... не как человек... а как вода... И в ней... в ней что-то шевелилось... будто щупальца... Она потянулась к лестнице... и там... везде... из всех углов... они поползли... тени... живые тени...
Ледяные мурашки побежали по спине. Не просто поджог. Ритуал. Жертвоприношение. Тени. Те самые, о которых шептались в городе. И этот «милый»... тот, кто дёргал за ниточки.
Лидия сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, заставляя «сгусток» утихомириться.
Ляля бессильно рыдала, повторяя, она предательница, «они» найдут её.
И в этот момент Лидия приняла решение. Ляля была не просто свидетельницей. Она была живым доказательством. Ключом. И самым слабым звеном. Оставить её здесь было смерти подобно.
— Встань, — тихо, но властно, сказала Лидия. В голосе не было ни жалости, ни прощения. Лишь холодный расчёт. — Ты не можешь оставаться здесь.
Она быстрым шагом подошла к столу, набросала несколько строк на клочке бумаги. Шифр для Вереи. Адрес лаборатории Григория.
— Возьми это. Сейчас же уходи. Через чёрный ход. Иди по этому адресу. Скажешь, что от меня. Ни с кем не говори. Поняла? Ни с кем.
Ляля, всё ещё плача, кивнула, сжимая бумажку.
Лидия проводила её до потайной двери. Сердце бешено колотилось. Она только что совершила первый рискованный поступок в своей новой роли. Спрятала улику прямо под носом у врага.
Вернувшись, она подошла к окну. Где-то в городе бежала Ляля, неся ужасную правду. А Лидия оставалась здесь, в стеклянном гробу. Но теперь у неё был козырь. Она знала, что пожар был ритуалом. Она знала о «милом». И она знала, что тени не метафора.
Тихий, но твёрдый стук в дверь вывел её из размышлений.
— Войдите.
Дверь открылась. На пороге стоял Дмитрий.
— Мне сказали, ты никого не принимаешь и не выходишь. И не ешь.
Лидия медленно повернула к нему голову, позволив ему увидеть пустоту в глазах.
Он сделал шаг внутрь.
— Зачем? — спросил он. — Зачем ты вернулась? У тебя была защита. Ты могла остаться в безопасности. Забыть.
В его голосе не было гнева. Лишь усталая констатация факта.
— Забыть? — её голос дрогнул. — Сидеть в столичной гостиной... пить чай... и делать вид, что ничего не случилось? — Она медленно подняла на него глаза, вложив в них всю боль, которую могла изобразить. — Я не могу. Я сойду с ума, если буду просто... ждать. Здесь... по крайней мере, я рядом. С пеплом.
Она сделала паузу.
— Мне нужно... чувствовать, что я что-то делаю. Даже если это просто... присутствие. Это лучше, чем сходить с ума в золотой клетке на чужой стороне.
Она снова опустила взгляд. Ответ был идеален. Он объяснял возвращение с точки зрения травмированного сознания.
Дмитрий молчал, взвешивая её слова.
— Твоё «присутствие» ничего не изменит. Оно лишь... продлит агонию.
— Мою или вашу? — спросила она, всё также глядя в пол.
Он не ответил. Развернулся и вышел. Дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком.
Лидия медленно выдохнула. Первая проверка пройдена. Он не поверил ей до конца — она чувствовала это. Но он принял её версию. Он отступил.
И только сейчас, когда в комнате снова воцарилась тишина, нахлынули мысли. Не о плане, не о мести — о нём.
«Он продолжает заботиться? — пронеслось в голове с горьким недоумением. —Спрашивает, почему не ешь... После того, что я сделала на балу? Как осмеяла его и его род перед всем светом?»
Ожидала ли она ярости? Мщения? Холодной, ядовитой насмешки? Да. Это вписывалось бы в образ надменного аристократа, палача, которого она знала. Но эта... усталая настороженность? Тяжесть, висящая на нём, как кандалы? Это было ново. Не укладывалось в прежнюю картину.
Он смотрел на неё — но видел ли он её? Или лишь тень скандала, угрозу своему дому? Ту самую «Пепельную Гончую», какой её нарекли в столице? В его усталом взгляде, в этой новой резкости чёрт, угадывалась не ненависть, а почти физическое напряжение человека, что держит на ладони хрупкую и опасную вещь, не зная, обожжёт ли она ему руку или рассыплется в прах.
Оба были заложниками этого дома, системы, древних правил, что сковывали их по рукам и ногам. Он — цепями долга и крови. Она — яростью и клятвой, данному пеплу. И пока она готовилась к своей игре, приходилось учитывать, что другая фигура на этой шахматной доске, пусть и по другую сторону, таила в себе не просто угрозу, но и новую, неизведанную глубину.