Он просто хотел защитить её. Но сломал. Ради системы, которая теперь пожирала его самого. Мысли о формальном разводе, о новой, «подходящей» жене из стана Старших, казались единственным логичным выходом. Пустой, бесцветной, но безопасной жизнью. Но мысль о том, чтобы навсегда вычеркнуть Лидию из своего мира, прожигала изнутри яростным, нелогичным протестом. Её место в жизни, в его доме, в мыслях было единственной точкой опоры, которую он не мог позволить себе потерять.
Защититься. Оставался один, отчаянный шаг. Обратиться к тем, кого он считал союзником. Григорий. Он вспомнил ту ночь, когда израненный учёный приполз в его кабинет — живое доказательство того, что угроза реальна. Их странный, выстраданный союз, заключённый в полумраке над телом Григория, теперь должен был стать их единственным щитом. Безумный риск. Но выбора не оставалось.
Он резко встал, подошёл к письменному столу. Чернильница, тяжёлая,из обсидиана отразила искажённое пламя камина.
«Григорий. Обстоятельства требуют немедленной встречи. Угроза едина и исходит из общего источника. Полночь. Набережная Переплетения, 17. Вход со стороны канала. Приходите оба. Д.Б.»
Он запечатал письмо сургучом без герба — знак личной, а не фамильной инициативы — и дёрнул за шелковый шнур звонка. Почти сразу же, будто ждал за дверью, появился Степан, его тень, отбрасываемая на паркет, была неестественно длинной и тонкой.
«Передай. Только в руки».
Написав, он попытался собраться с мыслями, но образ Лидии, одинокой в своих покоях, не давал ему покоя. Он вышел и направился в её комнату.
Дверь была приоткрыта. Лидия сидела у туалетного столика, уже в ночной рубашке, и расчёсывала волосы. Свеча в канделябре мягко освещала линию её плеча, шеи, отражалась в тёмном зеркале, создавая вокруг её силуэта мерцающий ореол. Увидев её такую — беззащитную, отстранённую, — Дмитрий почувствовал, как робость, знакомая им с первых дней брака, снова сковывает его. Он отвернулся, уставившись в тёмный коридор, где гасли газовые рожки, и проговорил, не глядя на неё, голосом, лишённым всяких интонаций:
— Оденься. Ты нужна мне.
— Куда? — её голос был ровным, но в нём, как рябь на воде, угадывалось напряжение.
— Внизу. Жду, — бросил он через плечо и, не добавив больше ни слова, зашагал прочь, шаги глухо отдавались в пустом коридоре. Дверь он оставил приоткрытой — немой приказ.
***
Карета с зашторенными окнами, без гербов, покачивалась на ухабах брусчатки, увозя их в ночь. Внутри царила густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь скрипом рессор и приглушённым гулом города за стенками экипажа. Они сидели друг напротив друга, разделённые пропастью лет, обид и невысказанного. Дмитрий смотрел в темноту за окном, его профиль в отсветах редких фонарей казался высеченным из камня. Лидия, закутанная в тёмный плащ, старалась дышать ровно, чувствуя, как каждое неровное движение экипажа бросает ему если не в объятия, то в опасную близость.
На особо резком повороте карета кренилась, и его колено внезапно, жёстко упёрлось в её колено. Она увидела, как его пальцы судорожно сжались на ручке сиденья. Касание длилось мгновение, но оно прожигало ткань платья и юбки, словно раскалённое железо. В теле её что-то дрогнуло — не гнев, а нелепая, предательская вспышка чего-то острого и забытого. Она резко отодвинулась вглубь сиденья, вжавшись в бархатную обивку.
— Аккуратнее, — вырвалось у неё, голос прозвучал тише, чем она хотела, и ей почудилось, что в нём слышится не приказ, а смущение.
Он не ответил и не извинился. Не повернул головы. Но в сгустившейся тишине между ними стало слышно его дыхание — не ровное и спокойное, каким оно должно было быть, а чуть сбитое, почти что учащённое. Он тоже его почувствовал. Этот мимолётный контакт, этот толчок в темноте всколыхнул нечто, что оба они старательно хоронили под слоями льда и ненависти. Лидия сжала руки в замок на коленях, ощущая, как по её жилам разливается странная, тревожная теплота, противная и сладкая одновременно. Она смотрела на его сведённые плечи, на затылок, прижатый к спинке сиденья, и понимала, что эта ночь станет для них чем-то большим, чем просто союзом выживания. Это было новое поле боя, куда более опасное.